Чтение онлайн

«Демид, а почему ты молчишь? — спросила Аглая в чате. — Ты не рад?»

«Я очень рад, — написал он в ответ, — Я уверен, что сегодняшнее событие станет началом конца тирании и рождением нового, свободного общества. Почти миллиард человек увидели, как один из хозяев жизни корчится в агонии, словно безмозглый таракан. Это избавит элиту от налёта ложной сакральности».

«Мне всегда нравилось, как Демид формулирует наши общие мысли», — прислал сообщение Святослав.

Пошатываясь, Морозов побрёл на поиски гиноида с булавкой. Шагая, он понял, что умер этим вечером вместе с Евграфом.

Давным-давно, соглашаясь на членство в организации «Орбита и Свобода», Демид убедил себя, что сможет вынести бремя вины, если не будет никого убивать, и его руки останутся «чистыми». Теперь он знал, что ошибся. Три дня он пытался заставить себя поверить, что не носил на душе греха, потому что не он написал код, убивший Салтыкова, и не он забросил его на дядин сетевой имплант, удачно раскрошенный собственными протезами Евграфа, он только лишь организовал онлайн-трансляцию трагедии. Однако, растревоженная злом душа не принимала придуманных страхом объяснений, всякий раз вызывая в памяти Демида последние секунды жизни Салтыкова. К горлу молодого человека подкатывала тошнота, и дорогой ром выпл"eскивался из желудка на дорогой паркет.

Поэтому Морозов бросил попытки уйти в запой на третий день после смерти дяди. Он заперся на вилле и самоустранился от работы, только ставил электронную подпись под решениями, что готовили помощники и референты без зелёного рейтинга, особо не вникая в их содержание и проверяя лишь на токсичность. Она могла обрушить рейтинг быстрее всего. Родителям Морозов сказал, что получил очень травмирующий опыт и нуждался в одиночестве на какое-то время. Демид спал в саду и вообще проводил там весь день, пытаясь свести кровавые пятна с души. В маленьком доме, ни на первом этаже, в гостиной и кухне, ни на втором, в любой из двух спален или в комнате с бильярдным столом он находиться не мог. Там проводил время другой Морозов, чья душа лишь смотрела на клубившееся в будущем зло, но не вдыхала его ядовитые пары. Вс"e вокруг принадлежало тому Морозову: работа, родители, зел"eный рейтинг, — но он уш"eл в небытие, раздавленный грехом, и обстоятельства его жизни превратились в пустую оболочку, скорлупу.

Возможно, жизнелюбие Демида нашло бы лазейку, если бы не остальные члены “пятёрки”. Они постоянно общались в чате, комментируя поднявшийся после убийства информационный шторм. Они злорадствовали, когда официальное следствие делало очередной шаг по ложному следу, радостно обсуждали заплаканную Люсию, мелькавшую на новостных ресурсах, и остальных членов клана Салтыковых, распространявших через интервью скорбь пополам с гневом.

“Они думали, хитрые рейтинговые системы и цифровые сторожа позволят им бесконечно долго тянуть из народа соки, — писала Аглая фанатичные проповеди, — но народ пробуждается, и, отринув наведённый морок, он встанет на дорогу, что мы указали ему”.

“Полиция абсолютно некомпетентна, — отмечал Святослав с т"eмным наслаждением, — Они всё ищут следы какого-то внешнего проникновения. Всё совершалось у них под носом, но они слишком ограничены, чтобы это понять”.

“А виновата в этом всё та же рейтинговая система, — вторила ему Карина, — это она воспитала слепоту к людям и внимание к рейтингам. В итоге полиция ищет убийц среди уголовников с красным рейтингом и даже не рассматривает другие версии”.

Чат “пятёрки” был второй проблемой Демида, потому что не позволял забыть и убедить себя в непричастности. Приходилось что-то писать им, его ровесникам, таким же, как он, отпрыскам богатых и не очень родителей с зелёными рейтингами, наследникам бизнес-империй и семейных предприятий поскромнее, которые теперь плясали на костях незнакомого им человека. Потому что, уйди Демид из чата или хотя бы прекрати писать, его сразу заподозрили бы в сочувствии тирании капитала или шпионаже. Морозов выдавливал из себя сентенции вроде: “Сила нашего движения в отрицании стереотипов и авторитетов”, и “Существующий порядок должен быть уничтожен, чтобы дать место новому, справедливому обществу”, — только чтобы избежать вопросов.

В “Знаменском-Райке” особняк окружал регулярный парк, переходивший в настоящий лес, даром, что без волков. Сад у Демида на вилле был гораздо скромнее, прямая липовая аллея уходила на сто шагов вперёд от порога и упиралась в бледно-голубую стену жилого модуля, как стрелка в край циферблата. Стена тянулась вокруг сада, вдоль неё за кустами смородины бежала тропинка. Напротив “чёрного хода” в дом она сворачивала и петляла между четырьмя ивами на пути к особняку. У самого “чёрного хода”, а также под большими окнами вокруг строения были разбиты цветники, за которыми ухаживал андроид.

Демид уходил в конец аллеи, там садился в плетёное кресло и смотрел на ровные ряды лип, на выполненный в современном дизайне особняк и проткнувшую его спицу шлюзового лифта, на шевеление андроида в саду, всегда точное и до бесчеловечности однообразное. Когда-то приобретение этой недвижимости радовало его, пусть родителям и пришлось помогать деньгами. Морозов, однако, не строил иллюзий относительно самостоятельной жизни, деньги родителей обеспечили ему доступ к образовательным программам, их связи в клане дали заработать необходимое количество этических баллов, всё вместе позволило получить в управление один из бизнес-департаментов клана. Люди без родителей, рождённые по контрактам корпораций, реального шанса на зелёный рейтинг не имели. Так что участие матери и отца в его достижениях нисколько не портило вкус побед, но что-то гораздо большее ставило под сомнение саму их, достижений, необходимость.

Наблюдая теперь за каждодневным движением андроидов, добросовестно исполнявших записанные в электронные мозги психограммы, штампуя свою подпись под рабочими документами, едва просмотрев их, Демид вдруг понял, что однажды мог передать верифицированный ключ одному из синтетических слуг и повеситься на втором этаже у панорамного окна, при этом никто не заметил бы разницы. Разве что “пятёрка” заподозрила бы его в шпионаже и удалила бы из чата. Может, так и следовало сделать, тогда вина перестала бы жечь душу. Под вечер он, однако, вспоминал: «Мама и папа будут переживать».

Когда Демид открыл для себя симы канала «Ч"eрная меланхолия», сч"eт дням его ам"eбной жизни окончательно потерялся. Мрачная симуляция депрессивных пространств и состояний даже чат «пят"eрки» задвинула на второй план. Однажды утром Морозов подумал, яркий свет приносил слишком сильный дискомфорт, и перев"eл лампы дневного света в постоянный ночной режиме, отключив смену времени суток. Заполнившая жилой модуль вечная тьма скрыла границы, принесла с собой иллюзию бесконечного «ничто», одинаково ч"eрного и на околоземной орбите, и в недрах планеты, и в сердце дал"eкой пустоты Волопаса. Это стало компромиссом между желанием наказать себя и страхом причинить боль родителям. Демид в любое время мог позвонить им, а после разговора выйти на крыльцо и представить, что попал в ад без света и движения. Стало возможным опять вернуться в особняк.

В часах Морозов тоже перестал нуждаться, поэтому не посмотрел время, когда звонок Карины разбудил его. Она пыталась связаться с ним минут пять, но сигнал вызова причудливым образом впл"eлся в сюжет сна, что смотрел Демид, и молодой человек не сразу догадался, как следовало избавиться от раздражителя.

Он открыл глаза в заполненной мраком спальне и заплетавшимся со сна языком пробормотал:

— Привет, Карина.

— Морозов, чтоб тебя черти забрали, — прорыдала девушка, — Почему так долго?

— Я спал. Что случилось?

— Кто же спит в два часа дня?

Карина всхлипнула, Демид различил какой-то грохот.

— Что там у тебя происходит? — спросил он.

Карина опять всхлипнула.

— Демид, мне осталось совсем немного времени, мне страшно, я не хочу умирать.

— Что происходит, где ты? — задав вопрос, Демид заж"eг свет и поднялся с кровати. — Я сейчас прилечу.

— Нет, ты не успеешь, и не сможешь мне помочь, даже если бы успел.

Грохот повторился громче. Девушка заплакала и запричитала: