Унтерменш
Шрифт:
— Алеся, послушай…
— Не хочу, — перебила она. — Выслушивать очередную ложь не хочу. Устала. Надоело. Сыта по горло.
— Хорошо, я не буду лгать. Да, я не был в командировке. Я охотился с семьей Хольц-Баумертов и сделал предложение Ильзе. Но это ничего не значит! Я не собираюсь тебя бросать. Я сниму тебе дом, ты будешь растить моего ребенка…
— Я уже говорила, что не стану любовницей женатого мужчины, – Это низко и подло. И твои объяснения мне не нужны. Я все понимаю. Ильзе — немка, белокурая арийка с безупречной родословной, из хорошей семьи... Она из твоего круга. Она — как ты… А я, как женщина, приму любое решение мужчины. У меня теперь есть для кого жить.
Алеся положила руку на живот. Она говорила ровным негромким голосом, без слез и эмоций. У меня же внутри все переворачивалось.
— Прекрати! Не в этом дело. Если бы отец был жив, я бы женился на тебе. Я не случайно тогда просил тебя найти купальный костюм. Хотел приехать из Берлина и сделать тебе предложение, даже спросил отца, как лучше это сделать... Но этот авианалет, потом ты с Алексом, все закрутилось... А тут подвернулось такое дело. Только представь, старик Хольц-Баумерт дает за свою дочку особняк в Берлине, повышение по службе…
— Подожди... — Алеся словно ожила. И я счел это хорошим знаком. — То есть ты женишься не потому, что она рейхсдойче, а... из-за ее денег?
— Ну конечно, глупышка! Зачем иначе мне нужна эта капризная девка?
— Но она же любит тебя. Она верит тебе!
— Плевать. Мне нужна ты.
— Нет, тебе нужны деньги… Господи! Ну зачем, Харди? Что тебе не хватало?! Ну будет у тебя дом не в три этажа, а в десять. Тарелки не серебряные, а золотые. Разве в этом твое счастье?! — закричала Алеся. Она сдержанно восприняла новость о моей помолвке, но взорвалась негодованием, когда узнала, что я сделал это из-за денег. Немыслимо!
— Послушай, сладкая! — тоже повысил голос я. — Мы сейчас говорим не о Клопштоке и не о книгах. Это жизнь! Жизнь, в которой – да! правят деньги. Нравится тебе это или нет! Чем больше их, тем лучше. Или ты хочешь быть нищей и кормить клопов на съемных квартирах в каком-нибудь вонючем квартале, бок о бок с грязными рабочими?!
— Да хочу! Потому что вот эти, как ты сказал, «грязные рабочие» во сто крат чище, чем ты и такие, как ты!
— Повторяю, — прорычал я. — Я хотел лишь обеспечить нам наше будущее! А что предлагаешь ты, кроме высоких слов? Давай, говори. Если сейчас я разрываю помолвку, что дальше? Что?!
— Во-первых, ты ее не разорвешь, — тяжело дышала Алеся. — А я не собираюсь тебя уговаривать и рисовать светлые картины будущего! Я не знаю, что случится со мной завтра. Как я могу другому человеку ответить, что будет с ним? Но я хоть раз дала тебе повод сомневаться? Оставила, когда тебе было плохо? Я бросила тебя в склепе? Я бросила тебя, когда ты остался без жилья? Когда едва не погиб от передозировки? А сейчас ты спрашиваешь, какие гарантии счастья я могу тебе дать? Никаких!.. — немного помолчав Алеся добавила: — Тебя задело, что я в прошлый раз сказала Алексу, что с тобой из-за «обстоятельств, которые сильнее меня». Так вот, твой отец в больнице сказал, что я нужна тебе и попросил не оставлять тебя… Я пообещала. На этом всё! Всё…
До полуночи я просидел в кабинете, пил коньяк и тушил в пепельнице очередной окурок. Я прокручивал в голове события вечера, раз за разом, пытался понять, где допустил ошибку. Как Алеся могла узнать о помолвке? Ильзе я предупредил, что дом продан, чтобы не звонила, а письма писала до востребования. Хольц-Баумерт? Зачем? Засомневался, что я «решу вопрос окончательно», и дал таким образом пинка?
Впрочем, это уже не имело значения. Я ужасно злился: на себя, на Хольц-Баумерта, этот вонючий мешок с дерьмом, на его сучку, на Алесю. На то, что все полетело к чертям собачьим...
А еще я с тоской вспомнил отца. Как мне не хватало его сейчас, его совета. Но в любом случае, надо было что-то делать.
Утром я постучался к Алесе. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Когда я пожелал ей доброго утра, она ответила очень сдержанно, даже не взглянув на меня. Тогда я забрал из ее рук расческу и за подбородок, «вручную», повернул лицо к себе.
— Так лучше, — сказал я, когда наконец увидел ее глаза. — Я хочу кое-что добавить к нашему вчерашнему разговору. Я понимаю, как больно сделал тебе. Я думал о своем комфорте, о карьере, а не о тебе... Это была ошибка. Я сожалею, что так поступил с тобой. Но мои чувства к тебе не изменились. Я обещаю, что буду помогать тебе. Пожалуйста, прости меня.
Алеся молчала.
— Я дам тебе время, чтобы обдумать все, — продолжил я.— Поверь, я правда ничего не могу сейчас изменить. Отец Ильзе — очень влиятельный человек. Но он болен. И как только его не станет, обещаю, у нас все наладится. Если захочешь, я уйду из гестапо. Мы уедем, куда ты скажешь. Вдвоем, — особенно подчеркнул я, намекая, что жить с Ильзе «до конца своих дней» в мои планы не входит. — Как видишь, я с тобой предельно честен. Раскрыл все карты. Сказал даже больше, чем следовало... Прошу, потерпи. Доверься мне, и нам никто не помешает. Еще раз, я не брошу тебя. Никогда. Я буду заботится о тебе и о ребенке. В качестве доказательства, вот, это кольцо моей матери. Мы обвенчаемся. Разумеется, без огласки. Я католик, и я хочу, чтобы ты стала моей женой перед Богом. Потому что ты – моя цель. Все остальное – только средство.
Я положил кольцо на туалетный столик, рядом с ее расческой. Алеся долго смотрела на кольцо, потом взяла, повертела в пальцах и бросила мне в лицо…
5
Алеся огорчила меня. Я понимал, что беременность заставила ее эмоционально и даже дико отреагировать на мою помолвку. Но, черт возьми! Неужели она не понимала, насколько уязвимым было ее положение в Германии? Как сильно я рисковал, находясь рядом с ней?
На секунду представить, что произошло бы, если вдруг стало бы известно, кто она? Катастрофа. И если я мог оправдаться тем, что вернулся с фронта и знал о "кузине" только со слов отца и матери, то жизнь Алеси оказалась бы под угрозой. Не только ее, но и ребенка. Моего ребенка. Будущего солдата Рейха. В случае разоблачения Алесю ждал бы концлагерь, принудительный аборт, стерилизация.
И все же, учитывая положение Алеси и своего рода "аффект", я посчитал слишком жестоким наказывать ее. Однако, ради ее собственной безопасности, забрал у нее ключи и попросил не выходить из дома. Присмотреть за этим поручил Марте. Она работала в нашей семье уже много лет, и я вполне мог доверить ей это деликатное задание.
Тем не менее, я вынужден был признать, что мой план поймать двух зайцев провалился. И это было только началом неприятностей.
***
Я удивился, когда Фриц предложил встретиться в пивной на Райхбахштрассе, почти на окраине города.
Это было шумное, прокуренное помещение, заставленное грязными засаленными столами и лавками. В воздухе стоял мерзкий запах тушеной капусты, дешевого табака и пота. Окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами, стены — военными плакатами. Рядом с печкой патефон играл марш. Посетители, в основном солдаты с уставшими осунувшимися лицами, вполголоса говорили о том, что "теперь холодно", но не так как под Сталинградом.
А ведь еще полгода назад в подобных заведениях было намного веселее.