Чтение онлайн

На корзину, где все еще лежало сверху неоконченное детское вязание Алеси, Ильзе посмотрела так, будто там притаилась змея. Затем она открыла старый черный шкаф.

— Разве твоя кузина не забрала свои вещи? Фу, какое убожество... Мы отдадим это барахло в церковный приют. В Мюнхене ведь есть приюты?

— Не надо. Пусть все останется, как есть, — сказал я.

— Почему? Эта девица ведь не собирается возвращаться? А мне очень понравилась эта комната. О! — Ильзе захлопала в ладоши. — Мы сделаем здесь детскую! Сменим обои, мебель, это окно закроем... Кроватку поставим здесь, а сюда — ширму. Это будет чудесная комната для наших малышей! Ты ведь не возражаешь, медвежонок?

В этот момент подошла Марта и передала письмо, которое Хорст просил передать лично мне в руки.

— Как знаешь. Ты — женщина. Вот и занимайся, — ответил я и ушел в свой кабинет.

В череде событий я совершенно забыл о встрече с Флори. А теперь Хорст писал о какой-то ерунде: о кошачьей выставке, где всех очаровал кот, которого хозяйка ласково называла Лимончик; о судебных тяжбах, из-за которых Алекс выглядел так, «будто разжевал лимон»; наконец о Флори, которая ест столько цитрусовых, что Хорст забеспокоился, как бы «ребенок не родился желтый, как лимон». А в самом конце Хорст вспомнил одну старую историю и закончил письмо риторическим вопросом: помню ли я наши школьные годы так же хорошо, как он?

Я еще раз посмотрел на листок и поднес его к лампочке в настольной лампе: через некоторое время от тепла на нем проступили темные буквы: «Натурщик уволен. Будь осторожен».

«Натурщиком» Хорст называл Кристиана, но что означало «уволен»? Уволили из университета? Выгнала из дома жена? Случился какой-то несчастный случай? Тогда зачем сообщать об этом не лично, а симпатическими чернилами, как в детстве, когда мы писали друг другу глупые шифровки лимонным соком? Значит он опасался, что за ним следят, телефон прослушивают, а почту просматривают.

Я видел только одно объяснение, и, если оно было верно, на службе мне грозили неприятности.

Ильзе бесшумно прошла по кабинету и встала у меня за спиной, нежно положила руки мне на плечи.

— Харди, я подумала и решила, что дом тебе в самом деле лучше продать, — сказала она тихо и серьезно: — Слишком много воспоминаний хранят его стены. А я не хочу ревновать тебя к призракам.

— Какие призраки, не говори глупостей, — сказал я и стряхнул пепел в пепельницу, где только что сжег письмо Хорста.

— Это не глупости. Для меня точно… Я знаю, что ты женишься на мне потому, что мой отец много пообещал тебе, а на своей Алис ты жениться не можешь. Но я не виню тебя. Я буду тебе хорошей женой. Лучшей. Я буду любить тебя, я рожу тебе детей. Мы будем счастливы. Так что продай этот дом как можно скорее, и давай уедем. Твой день рождения отпразднуем в Берлине. А все плохое пусть останется здесь, этом городе.

— Да, пожалуй, ты права, — ответил я и накрыл ее руки своей ладонью.

Я занимался бумажной работой. Она была бесконечной, и выполнять ее приходилось постоянно, иначе кипы документов грозили вырасти в горы.

Когда меня вызвали к Мозеру, я был уверен, что причина в каком-нибудь неправильно заполненном протоколе, пропущенной дате или чем-то подобном. Но Мозер был мрачен, как туча. Гробовым голосом он сообщил, что со мной хотят поговорить.

В кабинете было темно. Горела только лампа на столе. Один из следователей, высокий и сутулый, был совсем юн, даже моложе меня. Он стоял у зарешеченного окна и поигрывал в пальцах коробком спичек. Лицо другого я едва мог разглядеть, он сидел на диване в дальнем углу и что-то записывал. Когда он поднимал голову, его круглые очки сверкали, как волчьи глаза в ночном лесу.

— Садитесь, Шефферлинг, — любезно указал на стул молодой. — Стандартный вопрос, какие дороги привели вас в тайную полицию, кто дал вам рекомендации считаю бессмысленным. Ваша фамилия говорит за вас. Впрочем, — он пролистал папку, судя по всему, с моим личным делом, — восточный фронт, награды, ранение… Ваше прошлое вызывает уважение. В отличие от вашего настоящего...

Он говорил с ярким берлинским акцентом. Его тонкий, немного девичий голос в сочетании с высокой, какой-то нескладной фигурой производил комичный эффект.

— Герр офицер, — ответил я, — давайте пропустим официальную часть, когда вы напоминаете мне о былых заслугах, о том, чем я обязан Рейху, а затем таинственно намекаете на какой-то страшный поступок. А я потею, нервно потираю взмокшие ладони, отчаянно пытаюсь понять, что же произошло, отвечаю бессвязно, путаюсь… Тогда вы дружески угощаете сигаретой, успокаиваете и предлагаете сотрудничать. Конечно же, я вам верю, кладу голову вам на грудь и рассказываю все, как родной матери…

Молодой берлинец покраснел. В углу сверкнули очки. Я усмехнулся — я провел допросов больше, чем этот школьник съел котлет. В том числе по схеме, которую только что описал. «Неужели таких молокососов держат в берлинском гестапо? — подумал я. — Я бы там смотрелся гораздо органичнее».

— Что вам нужно? — спросил я уже без шуток. — Не приехали же вы из столицы миллиона, чтобы поговорить о прошлом и настоящем оберштурмфюрера СС Леонхарда Шефферлинга?

— Случилось то, что ваша преданность поставлена под вопрос, герр Шефферлинг. В вашем ближайшем окружении столько времени действовал враг. Как вы это допустили?

Я понял, что худшие подозрения насчет Кристиана подтверждаются. Он был «уволен», то есть арестован. И я был благодарен старине-Хорсту, что разговор не застал меня врасплох.

— Кристиан Кройц, — уточнил берлинец. — Вам знаком этот человек?

— Знаком. Он мой школьный знакомый.

— В таком случае вспомните все контакты с вашим школьным товарищем за последние годы. Где, когда, о чём говорили? Кто ещё присутствовал?

— За последние годы не могу. Я воевал и вернулся в Мюнхен только в марте, а до того видел Кройца в июне тридцать девятого на похоронах моей сестры. Он выразил свои соболезнования.

Я уверенно отвечал на вопросы, честно и беспристрастно. Рассказал о вечеринке у себя дома, встрече у Шарлотты, о последней встрече на крестинах. Я подтвердил, что Кройц до войны увлекался русской литературой, но полагал, что причины этого – стремление изучить язык и обычаи врага. Если бы мне стали известны какие-либо более подозрительные действия Кройца, я немедленно донес о них.

— Были ли моменты, когда Кройц просил вас оказать ему услугу?

— Нет, — ответил я.

— Возможно, получить какие-то справки или что-то узнать? Что-то передать? По-дружески?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— А как вы объясните тот факт, что вы допрашивали Кройца двенадцатого августа?

— В университете, где он работает, всплыли некоторые волнения, и я пригласил его для профилактической беседы. Превентивная мера. Я просто выполнял свой долг.