Чтение онлайн

— Сегодня опять дома? — спросил я.

— Да, только съезжу за платьем.

— Отлично. Тогда выполнишь одно поручение. Знаешь, где Южное кладбище?

— Разумеется.

— Купишь девятнадцать роз и отнесешь. Ясно?

Алеся оставила приборы:

— Ей?..

Я не ответил.

Повисла пауза.

— Может, лучше в выходные съездите с родителями? — сказала Алеся.

— Я не спрашивал твоего мнения. Так что девятнадцать, и сегодня.

Алеся кивнула и продолжила завтрак.

Она выглядела задумчивой, напряженной. Вероятно, волновалась за сценический дебют.

Шторы были плотно задернуты. Окна закрыты. Но, несмотря на усталость, заснуть не получалось. Мысли путались.

Покрутившись в кровати, я закурил. Раскопал со дна ящика в тумбочке фото. Вынул из рамки.

...Ровно три года назад дом еще спал.

Никто не знал, что я приеду. Это был сюрприз. Накануне специально позвонил домой, что не вырвусь. Сам же давно взял разрешение отлучиться к семье.

Я перемахнул через ограду. По стене с плющом взобрался к окну Евы, чтобы оставить на подоконнике подарок и шестнадцать роз. По числу исполнившихся лет. Но Ева вдруг проснулась и накинулась с поцелуями, так что мы оба чуть не вывалились из окна.

Фотографировались тем же вечером, в саду. Отец возился с новым фотоаппаратом и ворчал, чтобы не шевелились, что "сейчас-сейчас..."

Сестра сидела у меня на коленях. Обнимались. Щека к щеке.

"Люблю тебя..." — прошептала она и потерлась носиком о висок. Хрупкая пушинка, пахнущая, как ангел...

На обороте снимка прочел:

«Даже смерть не разлучит нас...

10 июня, 1939».

...К горлу подкатила прежняя жгучая горечь и злоба.

Я смял окурок. Фото швырнул обратно, смел туда же хлам, что валялся на прикроватной тумбочке. Грохнул ящиком. Накрыл голову подушкой и приказал себе спать.

В пять вечера меня вытащил в пивную Хельмут.

Он выбрал дальний столик без соседей. Был серьезен, поглядывал по сторонам, иногда задумчиво всматривался в медленно опадающую шапку пены.

Я, помимо пива, заказал жареного цыпленка с тушеной капустой. Живот урчал, требуя еды.

Из парка неподалеку слышалось эхо громкоговорителя.

— В конце мая мальчишки-газетчики рвут глотки: «Красная армия близка к уничтожению! Немецкие войска рвутся в сторону Кавказа и Сталинграда!». А теперь тишина. Какой день только и обсасывают Козла [79] , — сказал Хессе. — Послушать, так он святой. Святой из Эс-Эс. Какая нелепость...

Хессе кольнул взглядом.

— Это и есть твой важный разговор? — спросил я.

— Нет. Разговор об Алис. Мне кажется, она не та, за кого себя выдает.

Кусок цыпленка встал в горле комом.

— Не понимаю.

— Вот и я не понимаю, Харди. Поведение, суждения — в ней все не то. Она не знает, кто такие Макс и Мориц [80] . Представляешь? А когда сказал, что чиновник — человек слова, посмотрела, как на дурака, и говорит: "Торговцы и чиновники не те, кому следует верить". Как, а?

— Ну... Все знать невозможно... — отвечал я непринужденно. — Она полжизни провела во Франции. Поверь, с чиновниками там дела обстоят иначе.

— Не слышал ни одного слова о Франции.

— Правильно. Я лично просил проявить осторожность и меньше болтать о прошлом с лягушатниками.

Хельмут молчал. Достал сигареты. Наверное забыл, что "бросил".

— Она подозрительно много интересуется моей службой в России, — продолжал он сквозь дым мрачно и тихо. — Все расспрашивает, разнюхивает, на что-то намекает. Глазами ковыряет, как иголками в кишках копошится.

Я внимательно посмотрел на друга.

— А-а-а... Она не знает Макса и Морица, мало говорит. Не нырнула в кровать... Да-а-а, это повод обвинить в шпионаже! Браво! — я громко зааплодировал.

Немногочисленные посетители обернулись.

Хельмут смутился. Шикнул:

— Хватит ржать!.. Шпионка, не шпионка. Кто знает, с каким багажом она приехала...

— Я тебе так скажу. Если таких, как Алис, посылают шпионить, дела дрянь у врагов Рейха. Ха!.. Шпионка... Да, Хессе... Нет, нет, правильно. Доверие не исключает осторожность. И тайна у нее правда есть. Но это скорее личное. Как бы сказать... Кузина не совсем здорова, — я постучал у виска. – Она не только Макса и Мориса не знает, на имя свое через раз откликается. Францию вовсе видела на открытках и из окон лечебницы. Повезло, доктор попался с мозгами. Занял ее музыкой. Это единственное, в чем бедняжка нашла себя... Потому как эпизодический тип течения болезни подразумевает наличие ремиссий. А они в следствие лечения могут быть довольно долгосрочными…

Я сочинял на ходу. Утренний случай с психом и последующий разговор со словоохотливым доктором позволили звучать более чем убедительно.

Хельмут курил, щурился, потирал лоб. Прежняя серьезность исчезла.

— Извини, не знал. Проклятье... Думал, верная взятка, а за два месяца даже на "ты" не перешли. Таких долгих партий не было давно. Хе!.. То-то я понять ничего не могу. Представляешь, один раз приглашает домой. Говорит, дома никого нет. Намек ясный как день. Сидим. Как обычно я говорю, она слушает и смотрит. Потом приобнял ее. Попытался поцеловать, а она мне залепила…

— Рукой?

— Ну а чем?

— Мало ли...

Я отодвинул пустые тарелки. Придвинул пиво. Тоже закурил.

— Старших по званию надо слушать, обер-лейтенант. Когда еще сказал — от нее ничего не добьешься. А ты уперся.

— Я уперся?! — воскликнул Хессе. — Стоит исчезнуть, она сама звонит, встречу назначает. На той неделе написал, что возвращаюсь на восток. В момент материализовалась на пороге с пригласительным на какой-то вечер. Умоляла прийти.

Я не донес до рта сигарету. На секунду замешкался.

— Ты возвращаешься в Россию?..

— Да, сегодня написал прошение о переводе. Слушай, признавайся, между вами что-то было?

Я вынырнул из дыма мыслей.

— С кем?

— С Марлен Дитрих. С кузиной твоей! Ты еще на вечеринке за ней подглядывал. Даже Фриц отметил, — Хельмут повел носом: — случкой пахнет. А Фриц тот еще Фрейд.

Я отмахнулся.

— И когда уезжаешь?

— В конце недели. Ну-у, не плачь. Я пришлю открытку к Рождеству... Ха-ха-ха!..

Хельмут заржал, заглотнул пиво, заел горстью орешков. Окликнул кельнершу и заказал полноценный обед. Настроение, видно, поднималось.