Чтение онлайн

— Вот. Крылов Иван Алексеевич, пятнадцатого года рождения. Пожалуйста, узнай, нет ли его... там? Пожалуйста.

Что-то изменилось в ее лице, глазах, голосе, когда она произнесла имя. Имя кого, я уточнять не стал. Просьба была неожиданная и, что называется, дурно попахивала. Я пообещал, что сделаю все от меня зависящее. Как только Алеся отвлеклась, щелкнул зажигалкой и поджег листок бумаги.

Я подъехал к Дахау около девяти часов утра в понедельник. Ходили слухи, что лагерь предварительного заключения появился близ тихого живописного городка не случайно, а как "ответ" фюрера на то, что его население единодушно проголосовало против национал-социалистов на выборах в тридцать третьем. Так или нет, кто знает.

Над крышами двух белых двухэтажных зданий с небольшими пристройками развевались флаги: свастика над одним и две белые руны "зиг" на черном полотнище — эмблема СС — над другим. Окна верхних этажей украшали цветы, нижние — закрыты решетками. Между зданиями находились ворота, рядом — черно-белая караульная будка.

Я показал документы, немного подождал и получил разрешение войти внутрь.

Лагерь был огромный, больше двухсот гектаров, но, к счастью, мне не пришлось далеко идти — политический департамент Тайной государственной полиции находился в двух шагах от главных ворот. Здесь проходила регистрация, на заключенных составляли дела, записывали личную информацию, фотографировали, присваивали номера. Шли допросы.

Я представился, изложил суть вопроса – надо было прояснить одну путаницу с документами. Меня проводили в кабинет сотрудника, который мог мне помочь, с ним где-то до одиннадцати просидели в архиве. Разобравшись, я отзвонился начальству, доложил все и вышел на улицу. Оставалось еще одно, личное дело...

Пристроившись в тени деревьев, я ждал. Мимо прошагали заключенные. Их то и дело подгоняли, чтобы держали строй и маршировали. Я всматривался в лица охранников в форме, поглядывал на часы — засранец опаздывал.

Наконец увидел, как ко мне широким шагом, улыбаясь, спешил Фриц Расп.

— Шефферлинг, старина, прости! Закрутился, — пожал мне руку он.

— Бывает. Ну что, получилось?

— Не здесь, — Расп покосился на здание полицейского департамента. — Пойдем прогуляемся. Заодно поболтаем. Сто лет не виделись.

— Полгода, с весны, — уточнил я. Что-то подсказывало, что Фриц просто забыл о моей просьбе. Впрочем, намеки обнадеживали, да и свободным временем я располагал. — Ты, смотрю, получил повышение? — спросил я, глядя на петлицы. Расп кивнул. — Как дядюшка? Тут у вас мило. Клумбы, деревья. Пахнет вкусно.

— Дядюшка — эстет. Ты еще не видел, его комендантский штаб. Версаль! А пахнет оттуда, там столовая. В старой теперь швейная фабрика, — Расп указал на здания левее гауптвахты. — Такие дела.

Над коваными воротами свежей черной краской сверкало на солнце: «Arbeit macht frei». [119]

...Болтали в основном о работе, сравнивали жалование, условия службы. Расп рассказал, как на выходных чинил крышу у родителей в доме. Что отец совсем плох, из-за подагры не выходит на улицу, а мать «чудит» и капризничает. Фриц предположил, что после отпуска в Италии с женой и детьми переедет куда-нибудь поближе к своим старикам, чтобы они были под присмотром и ни в чем не нуждались.

За разговором прошли мимо зоны переклички — что-то вроде плаца, где утром и вечером происходило построение, сверялись списки, выдавались наряды на работу и прочие бытовые мелочи. Сейчас там стояло порядка пятидесяти человек — пять рядов, по десять заключенных в каждом.

— Утренняя проверка затянулась? — сказал я, оглядывая уродливые серые лица и выцветшие робы в сине-белую полоску.

— Двоих не досчитались. Пока ищут, эти стоят.

— Не все стоят, некоторые лежат, — ответил я. Местами строй был «рваным» — некоторые заключенные валялись на асфальте.

— Жара. Солнце, — отмахнулся Фриц. – Помнишь с нами учился такой Отто Циммер? Здесь пригрелся, кретин. Как его смена, так вечно все не сходится. Панику поднимет, все на ушах: «Побег! Побег!». А потом окажется, что списки не обновили, кто за ночь сдох, а он бегает, гавкает, что овчарок не слышно… На прошлой неделе вот так запорол одного. Приседания плохо выполнял, не старался. Вор, к тому же монархист, но хороший электрик был, толковый. Там, в мастерской работал. К слову, о работе… Комендант тут закинул одну мысль. Чтобы заставить этих лучше работать, выделить один блок для развлечений. Вроде борделя. Привезти таких же бритых шлюшек из женского лагеря. Хорошо поработал, выполнил норму, получи талон, иди развлекись. Как тебе идея?

Я не ответил. Глядя на ходячие скелеты в робах, еле таскающие ноги, сомневался, что они на что-то способны… Обратил внимание на большие белые буквы на покатой длинной крыше здания технического обслуживания: «Есть один путь к свободе. Ее вехами являются: послушание, честность, чистоплотность, трезвость, трудолюбие, организованность, самопожертвование, правдивость, любовь к отечеству».

— Слова Гиммлера, — пояснил Расп. — Года три как нарисовали. Ладно, поспешим, а то скоро обед.

Мы подошли к блокам — баракам, где содержались заключенные. По центру шла лагерная дорога, справа — лазарет. Я предупредил, что дальше не сделаю ни шагу.

— Да успокойся. Заразы не подцепишь. Первые два блока у нас образцовые, — засмеялся он, поняв, в чем дело, — Они для гостей, журналистов, делегаций. Там и чисто, и красиво. Я сам здесь сижу, приставлен к одному офтальмологу. Он исследует глаза, возможность изменения цвета радужки. Пока никаких результатов, только там больше работы, — Фриц кивнул на дальнее строение с высокой трубой, из которой валил черный дым.

— Не хочу. Иди сам, — ответил я. Отлично помнил, как за партией в скат Расп лакал шнапс и болтал про дезинфекционный блок, где заключенные обрабатывали свои вшивые одеяла и тряпки, — его обходили стороной сами охранники. Рассказывал, что в лазаретах проводятся эксперименты с возбудителями разной дряни, вроде малярии, да и вообще «инфекция там гуляет такая, что узники дохнут, как мухи, и пришлось построить новый крематорий, так как старый один не справлялся».

Расп исчез в двери «образцового» блока. Я остался на улице. Солнце палило нещадно. Хотелось пить и меньше дышать. Стояла омерзительная вонь — так обычно пахнет в больничном морге. Хотя сам морг, как я понял, находился дальше, в другом блоке — там у задней двери стояло что-то вроде навозной телеги, на которую заключенные накидывали за руки и за ноги тощие обнаженные обритые трупы. Телега наполнялась до верха, как сеном, и отъезжала. Грузилась другая...

Лошадь била копытом и фыркала, отгоняя мух. "Бедное животное", — подумал я. По такой жаре возить туда-обратно тяжелую телегу. Хотелось верить, что лошадям здесь дают достаточно воды.

Кто-то истошно завизжал. Я обернулся. Из лазарета вышли двое заключенных, они вели под руки третьего. Тот стонал и буквально висел на их руках. Верхняя часть головы у него была забинтована, на месте глазниц расплылись два кровавых пятна.

Я понимал эксперименты по влиянию температуры на организм или давления, лечение той же малярии. Но менять цвет глаз? Блажь, особенно в военное время.

Наконец появился Расп и тайком сунул мне маленький сверток. Я поспешил спрятать его в карман.