Чтение онлайн

– Фу. Ваня! Да разве ж так можно! У меня сердце чуть не выпрыгнуло!

Они поднялись на площадку на втором этаже, и Зина открыла ключом дверь.

Под дверью, поджидая мать, стоял Славка - кареглазый, с ангельским личиком. Иван вручил ему кулёк с конфетами, поднял его на руки и поставил на стол.

– Ваня! Чего придумал - на стол в ботинках! Ну, ты, директор, никак не меня­ешься!

Иван засмеялся, потом неожиданно закашлялся. Он прижал носовой платок к губам - сестра с укоризной глянула на него:

– Надеюсь, в этот раз ты сходишь в больницу?

– Схожу Зиночка, обязательно схожу!

В маленькой кухоньке, которая заодно была и прихожей, из кирпичей, набран­ных на развалинах во дворе, сложена небольшая печка с металлической трубой, вытянутой к окну. Здесь же, возле стены, припасены доски от разбитых ящиков. Дверь в единственную комнату с левой стороны открыта, в печке потрескивают дрова.

Иван подошёл к печке, которую они вместе с братом Лёней поставили на кусок металлической брони, протянул руки к горячим кирпичам.

– Зиночка, Лёня давно был?

– В сентябре приезжал. Ты бы съездил к нему, поговорил с ним.

– Зинуля, говорил не один раз, предлагал хорошие должности и у себя, и в Во­ронеже. Сильно обиделся он! Ты знаешь его характер.

. Трёх погибших на войне братьев не вернёшь, а вот Лёнина жизнь оказалась изломана. Забегая вперёд, можно остановиться на судьбе этого талантливого че­ловека. Война не дала ему окончить Лесотехническую академию в Ленинграде. В рядах защитников города он провёл все девятьсот дней блокады. Занимался орга­низацией возведения оборонительных сооружений, работал в штабе фронта, был ранен. В офицерском звании вышел в отставку с инвалидной пенсией, поехал на родину и застрял в родном селе. Его комнатка в коммуналке на Моховой в Ленин­граде была отобрана «за отсутствием съёмщика». Лёня женился в родной деревне да так и остался жить при стареющих родителях. Затем он устроился учителем в школу - единственное трёхэтажное кирпичное здание на селе, построенное зем­ством ещё в 1909 году. Здесь непримиримый Лёня вошёл в конфликт с дирек­тором школы, для которого приусадебный участок при школе стал собственной вотчиной и прибыльным делом. В результате бунтарь стал выращивать цветы, размышлять о несправедливостях жизни и почитывать труды по философии, к которой тяготел с юности.

Частенько он рассказывал Ивану о «страшном, неправедном мире, в котором мы живём» и приводил высказывания Марка Аврелия: «У нас нельзя отнять про­шлого, потому что его нет. Нельзя отнять будущего, которого мы не имеем и даже знать не можем. А вот настоящее. Это как раз то, о чём мы меньше всего заботимся».

Раздумывая в одиночестве над несовершенством мира, Лёня решил внести леп­ту в его исправление и в начале шестидесятых годов написал в областную газету статью о том, как может человек, всю жизнь проработавший в колхозе, прожить на пенсию в тридцать рублей. Он составил подробную калькуляцию стоимости продуктов, и получилось, что, по самым скромным меркам, прожить на неё мож­но две недели.

В один из дней с горы спустилась чёрная «Волга» и остановилась рядом с до­мом Марчуковых. Во двор собственной персоной вошёл первый секретарь рай­кома со своею свитой. «Неправильный, - говорит он, - расчёт у вас, гражданин хороший, получается. Вы не учли, что у нас медобслуживание бесплатное». Тогда Леонид ему отвечает: «Хорошо, вот прошло у меня две недели, деньги кончились. Но за это время, слава богу, я не заболел. Так, может, мне пойти в больницу и колбасы выписать?»

«Не занимайтесь демагогией!» - изрёк начальник и укатил. Лёня потом рас­сказывал: «Это называется у них: разъяснить народу. Ведь всё-таки я фронтовик, пенсионер по инвалидности, поэтому и удостоился!»

И пришёл Леонид к мысли, что партия - спрут на народном теле и что её не­обходимо упразднить. Мысли, как известно, всегда просятся на бумагу. И Лёня изложил их, с присущей ему скурпулёзностью, в общей тетради. Делал всё это он со всевозможными ссылками, фактами, с цитатами. Труд получился достойный, аргументированный, с непреложным выводом о роспуске существующей партии и создании новой - партии реформ.

С этим трудом Леонид отправился в Москву, и не куда-нибудь, а прямо в ЦК. Он справедливо считал, что если осудили Сталина, значит, найдётся кто-то, кто захочет взглянуть правде в глаза. Многие гении не были лишены наивности, но не до такой степени. Сохранился рассказ самого Лёни, побывавшего в лабиринтах ЦК. Чиновник, читавший его тетрадь при нём, краснел, бледнел, вытирал лоб пла­точком, потом вызвал ещё двоих. Пришли к выводу: «Надо разобраться!»

Ему предложили подождать в приёмной, потом пригласили пройти, и уже в коридоре его ожидали люди в белых халатах. Они объяснили по дороге, что ему необходимо отдохнуть, подлечиться и что это - лучший для него вариант.

В палате койка Лёни оказалась рядом с койкой молодого инженера-механика из Тамбова. Тот тоже додумался составить бюджет для семьи с двумя маленьки­ми детьми на его зарплату. Были люди из Сибири и с Дальнего Востока, и все они поверили новой власти, клюнули, как говорится, на удочку.

Доктору Лёня сказал, что дома больные старики остались, что уезжал на один день. К его удивлению, доктор отнёсся к нему благожелательно. Он сказал: «Да, я понимаю, может быть, Вы погорячились? Чего ни бывает! Если Вы письменно откажетесь от ранее написанного Вами, то поедете домой».

Леонид написал, что ошибался и раскаивается, и его отвезли на вокзал и по­садили на поезд, заранее купив билет.

Так он и жил с родителями, выращивая овощи и цветы. В колхоз идти отказы­вался, не хотел работать и в хозяйстве Ивана. Человек эрудированный, образован­ный, начитанный - тем не менее, не хотел слышать ни о каком трудоустройстве в госучреждение.

Леонид из всех братьев выделялся могучим телосложением, немногословно­стью. Читал он много, любил играть в шахматы. С одной стороны, для родителей было неплохо иметь под боком хоть одного сына, с другой - все Марчуковы были единодушны: человек талантливый не должен хоронить себя в затворничестве. Но Леонид твёрдо стоял на своём: все уговоры были бесполезны!

И в этот осенний вечер сорок шестого года Зиночка вновь вела разговор о Лёне, и Иван в который раз обещал повлиять на брата. За ужином она рассказала, что получила письмо от Жоржа: он служит на Дальнем Востоке, в Переясловке, штурманом полка. С Галкой расходились («Ты же знаешь Галку, вытворяла без него бог весть что!»), но потом сошлись снова, у них подрастает дочь Римма, со­бираются завести ещё одного ребёнка.

– Зиночка, вот ты всё о братьях печёшься, а сама-то как? Трудно, поди, одной? Хоть бы сходила куда!

– Ходим изредка со Славкой к Мильманам. Какие милые люди! Я таких не встречала. Нина Андриановна - та ко мне как к дочери, хоть и старше не на­много.

– А как Давид? Летает? Шевелюра такая же, больше моей?

– Давида Ильича, как и тебя, дома не бывает. Ты - как ветер в поле, а он воюет с ветрами в небе . Спрашивал о тебе.

– Завтра обязательно к ним зайду! Иногда гляну в небо на самолёт - аж сердце защемит! Это Мильман приобщил меня к небу. Никогда не забуду, как прыгал с парашютом, когда учился в СХИ. Да уж видно судьба моя в земле зарыта! Но так хочется снова подняться в небо! Может, уговорю Давида?

Не знал Иван, что меньше чем через год он поднимется в небо, но при обстоя­тельствах, которых никак не мог представить.

* * *

Случилось то, что Иван никак не ожидал. На торжественном собрании пер­вый секретарь обкома вручил ему орден «За трудовую доблесть» и объявил о при­суждении денежной премии за «значительные успехи» и перевыполнение плана по «основным показателям».

Столько поздравлений от коллег Иван никогда не получал. Подходили пожать руку совсем незнакомые люди, объявились сокурсники по институту, работавшие теперь в разных районах области и в Воронеже, в управленческих учреждениях. Многие это делали искренне, а многие - в особенности руководители соседних колхозов - с непонятными ухмылками. Пройдёт много лет, прежде чем Иван пой­мёт: лучшее место не впереди, а в «середнячках», когда тебя и не ругают, но и не хвалят. Оказывается, в серединочке - место теплее, надёжнее.