Чтение онлайн

Для Паши к этим чувствам примешивалась и радость от того, что она, простая девушка из крестьян, - «директорша», что занимает самую просторную кварти­ру в совхозе, что работает заведующей фельдшерским пунктом, ездит принимать роды и к ней относятся очень уважительно. В посёлке Пашу опять, как когда-то до войны, стали называть «наша докторица». Впрочем, на её характере это ни­сколько не отразилось, со всеми без исключения она была доброжелательна, всем помощница, в этом она осталась прежней Пашкой, которой помнила себя. Она не могла стать иной, да и её решительному характеру и всем понятиям о справедли­вости и добре не поменяться никогда. Таким же был и её Ваня, о справедливости которого судачили, потому что для иных она оборачивалась своей жёсткой сторо­ной. Председатель не любил пьяниц, воров и лентяев.

Так, с чувством гордости за мужа и за себя, Паша готовилась стать матерью во второй раз, обживая новое жилище. Ей оно казалось царскими хоромами, суди люди, суди бог!

От входной двери деревянная лестница через коридор вела наверх, к площадке с перилами. Здесь было три двери: первая - на просторную кухню с русской пе­чью, выложенной изразцами, вторая - в зал, с большим полукруглым «барским» столом, с выходом на балкон и в спальню, где кроме большой блестящей метал­лической кровати стоял Ванин письменный стол. Вид этой кровати изумил Пашу, может быть, потому, что её война закончилась не в Австрии, а под Вязьмой. А кровать, говорили, была именно австрийской, с выточенными из металла и по­крытыми никелем набалдашниками, плотной панцирной сеткой, причудливо за­витой кольцами.

Третья дверь вела в детскую спальню. Тут стояли фикус в кадке, этажерка с игрушками, сидел на стуле большой плюшевый медведь. Здесь была территория Бореньки, её молчаливого семилетнего сынишки. Его глаза светились вновь об­ретённым светом: ведь он опять с мамой и папой, без которых пробыл долгих два года.

При мысли о Боре у Паши на глаза наворачивались слёзы... Да ведь она могла потерять своего мальчика! А теперь у её старшенького должен появиться братик. Ванечка сказал:

– Раз начинает жить в Александровке - быть ему Александром!

Роды были тяжёлыми, младенец весил четыре с половиной килограмма. В ту страшную февральскую ночь Ваня нёс на руках сына по дорожке среди сугробов к дверям своего дома. Иван Усков повёл лошадей на конюшню, а они поспешили в дом, на кухню, к горячей печи. Это было поразительно, но малыш спал глубо­ким сном, он ни разу не пискнул!

Перед входом их встречали раздетые Феклуша и Мария Фёдоровна, ставшие им за эти два года родными. Обе женщины - и пожилая, и та, что помоложе, - поднимали вверх руки, хором причитали, суетились, мешая пройти Ивану. Он от­теснил их в угол и первым поднялся по лестнице. Из кухни пахнуло жаром печи, вареной картошкой и промёрзшими на морозе детскими простынками, висевши­ми возле печки. На красных от жара чугунных кружках стояла большая выварка с водой, на табуретках - цинковое корытце.

Иван положил сына на старый, но ещё прочный диван, обитый кожей, отвер­нул угол одеяла, посмотрел в сморщенное личико и сказал, улыбаясь:

– Добро пожаловать, Александр!

.Глубокой ночью Паша лежала на кровати рядом с мужем, и они тихонько разговаривали, поглядывая на детскую качалку, где, вымытый и накормленный материнским молоком, спал сын.

– Знаешь, - говорила она, счастливо посмеиваясь, - у других молока не хвата­ет, а я сцеживаю лишнее .Ты бы знал, как он жадно ест! И орёт очень редко .

– Марчуковы всегда любили молочко, - отозвался Иван.
– Меня беспокоит другое. Куда девались волки? Сколько ты слышала выстрелов?

– Не помню, у меня до сих пор в ушах звон стоит.

– То-то и оно. Я сам снарядил барабан перед отъездом семью патронами. Стрелял три раза. А барабан пуст! И волки падали, будто подкошенные. Мо­жет, я, когда стрелял, оглох? Ничего не могу понять.

– Ванечка, ну что ты? Всё хорошо кончилось, не будем об этом. Лучше поду­май о том, где взять кровать для меня. Мы поставим её в зале, и я буду с малень­ким там, тогда ты сможешь выспаться перед работой.

Пашу стал одолевать сон, но она вздрагивала и просыпалась, опуская руку в детскую кроватку, стоявшую рядом: как он там? Её Ваня спал, он ей казался ещё больше похудевшим: щёки совсем провалились, на чуть повёрнутом к окну лице виден был нос с лёгкой горбинкой и выпуклая родинка на подбородке. В комна­те было слышно только мерное дыхание любимого человека да стук настенных ходиков.

Пашу охватило чувство всепоглощающего счастья: несмотря на все беды, не­смотря на войну, они снова вместе. Она вернула себе своего Ваню, она разыскала Борю и привезла домой, и они живут теперь в самом лучшем доме и будут жить очень долго и счастливо...

Втайне от мужа, члена партии, она считала, что Бог есть, что есть Создатель, который пишет книгу человеческих судеб, и что именно Высшая сила помогла всем им соединиться и вновь обрести друг друга, помогла вынести всё то, что вынесла она.

И вновь в памяти явилось детство, но, конечно, она не могла знать, что именно в этот момент Великий Создатель просматривает книгу судеб и её жизнь горит на неведомом далёком небосклоне яркой звёздочкой среди мириады таких же звёзд.

Глава 4

ПРАСКОВЬЯ КИСЕЛЁВА: ЛИНИЯ СУДЬБЫ

На Теллермановское лесничество, что раскинулось от села Карачан до уезд­ного городка Борисоглебска, опускались зимние сумерки. Мороз крепчал, высту­живая влажный воздух на ветках елей, и они одевались в серебро. Ветер стих, было слышно, как потрескивают деревья, предвещая ясную погоду.

Лесник Иван Степанович Киселев - владелец единственного домика на лес­ном кордоне - вышел на крыльцо подышать воздухом да покурить собственный ядреный самосад. Он не мог объяснить, почему его завораживал вид деревьев, по­крытых инеем, почему ему мила эта безмолвная сень леса, не похожая на шумную жизнь в Карачане, на суету и гомон скопления людей.

Иван затянулся дымом, глянул на оконце, теплившееся светом сальной свечи: там, в доме, его единственная пятилетняя дочурка уснула поперек кровати, рас­кинув руки в стороны. Чудо девчушка! Лесник души в ней не чаял, думал сейчас о том, что Бог подарил ему жизнь в четырнадцатом году на германском фронте не зря. Казачий есаул Войска Донского после конной атаки вернулся домой с пробитым пулей бедром, теперь одна нога была короче - верхом на лошади он чувствовал себя куда увереннее .

Чу! Послышалось иль в самом деле? Ржание коней. Откуда залётные? До­рога проходила далеко в стороне, звуки с нее сюда не долетали. Забеспокоилась, заслышав ржание, кобыла в риге, стала бить копытами. Всё одно - что татарин, что гость незваный. Припадая на ногу, хозяин кордона вошел в сенцы, задвинул засовы, подпёр дверь бревном. В углу комнаты стояло его ружьецо. Патронташ висел на клыках вепря, и, торопясь, он стал отбирать патроны с картечью.

Плохо, что нет жены, отправил бы дочку с ней в лес. Мария осталась у роди­телей в Карачане, и бог весть, что она теперь найдет здесь завтра утром! Быва­лый солдат погасил свечу, стал вглядываться в еще светлое оконце: «Один, вто­рой.» - шептал он губами. С десяток вооруженных конников спешились возле его крыльца, принялись стучать в дверь.

– Открывай, лесник, твою мать. Подпалим!
– матерились пришлые. Иван по­нял никчемность своей затеи, сунул оружейный арсенал подальше за печку. Надо разбудить дочку, поди, со сна может испугаться! Тронул ее за плечико, но она уже открыла глаза от стука и смотрела, как отец зажигает свечку.