Чтение онлайн

Второй ключевой совокупный показатель относится к политическому участию и измеряет степень, в которой распределение партийных предпочтений остается последовательным и стабильным по времени. Те граждане, которые продолжают голосовать на выборах, сохраняют хотя бы незначительную связь с традиционной политикой. По мере затухания массового участия и роста безразличия можно ожидать, что даже те граждане, которые продолжают ходить на выборы, станут более волатильными, неопределенными и непоследовательными в выражении своих предпочтений. Если политика значит все меньше, то готовность голосовать и приверженность к конкретной партии так же теряет смысл. При выборе партии начинают играть роль непостоянные и краткосрочные факторы. На практике это означает, что результаты выборов могут оказаться более непредсказуемыми. Волатильность избирателей, вероятно, увеличится; новые партии и новые кандидаты, скорее всего, окажутся более успешными, чем традиционные объединения. Безразличие всегда сопровождается непоследовательностью.

Как и в паттернах политического участия, в течение последних лет в национальных партийных системах Западной Европы отмечались непредсказуемые изменения в структуре партийной поддержки. Но так же, как и в случае с явкой, эмпирические данные на агрегированном уровне, как правило, не могли подтвердить этот тренд. Таким образом, в то время как в партийных системах одних стран перетекание избирателей от одной партии к другой действительно возросло в 1970-х и 1980-х годах, в других, напротив, укрепилась партийная принадлежность, в результате чего уровень партийной лояльности в Европе в целом считался неизменным и стабильным (Bartolini and Mair, 1990). Многим наблюдателям, однако, такие выводы показались довольно странными, поскольку данные опросов начиная с 1970-х годов свидетельствовали в пользу оттока избирателей от партий, которым они ранее отдавали предпочтение, и трансформации исторических паттернов голосования (Dalton et al., 1983; Franklin et al., 1992). Однако, как оказалось, эти неоспоримые изменения на уровне индивидуального поведения не привели к соответствующим сдвигам в партийной системе в целом. Даже в конце 1980-х годов совокупная волатильность избирателей на общеевропейском уровне оставалась относительно слабой, в то время как многие традиционные партии, участвовавшие в выборах с 1950-х годов или даже раньше, продолжали оставаться серьезными соперниками в политической борьбе. Конечно, в электорате этих старых партий наблюдался некоторый отток в пользу новых образований, но даже к концу 1980-х годов им удалось привлечь поразительно высокое число голосов своих постоянных членов.

Это подтверждается средним уровнем совокупной волатильности избирателей в период с 1950-х до 1980-х годов. Для расчета мы использовали индекс, первоначально предложенный Могенсом Педерсеном (Pedersen, 1979) и рассчитывающий уровень волатильности путем простого суммирования (совокупных) процентов, полученных всеми партиями в данных выборах по сравнению с предыдущими, или, что то же самое, (совокупных) избирательных потерь всеми проигравшими партиями. Это, конечно, довольно сырой показатель, и он может недооценивать реальный уровень изменения предпочтений при голосовании, измеренный, к примеру, на индивидуальном уровне в ходе опросов. Однако как совокупная мера он легко вычисляется для всех выборов, в том числе давно прошедших, или там, где данные по индивидуальным предпочтениям либо отсутствуют, либо ненадежны. В любом случае при использовании индекса Педерсена мы видим, что вопреки многим ожиданиям уровень совокупной волатильности избирателей в пятнадцати старых европейских демократиях в 1950–1980-х годах почти не менялся: средний индекс по Западной Европе снизился с 7,9 % в 1950-х годах до 6,9 % в 1960-х, а затем вырос до 8,9 % в 1970-х и 1980-х. Вряд ли эти изменения можно назвать драматическими. Тем не менее средние значения скрывают существенные изменения в отдельных партийных системах. Дания, Нидерланды и Норвегия проводили спокойные избирательные кампании в 1950-х, пережили электоральную нестабильность в 1970-х и вернулись к еще большей стабильности в 1980-х годах. Напротив, отток избирателей в послевоенных Франции и Германии был довольно высоким, после чего политические предпочтения стабилизировались в 1960-х и 1970-х годах. Другими словами, в то время как средний уровень совокупной волатильности избирателей в Западной Европе в целом оставался достаточно стабильным, на уровне отдельных стран динамика волатильности могла существенно различаться.

Но и здесь, как и в истории с явкой, в 1990-х годах картина предпочтений начала значительно и быстро меняться. В 1990-е годы индекс волатильности избирателей поднялся практически на 4 % по сравнению с 1970–1980-ми годами и достиг 12,6 % по Западной Европе в целом. Конечно, из этого следует не так много. По гипотетической шкале от 0 до 100, измеряющей средние значения волатильности за десятилетие, с минимумом в 2,5 % (Швейцария, 1950-е годы) и максимумом в 22,9 % (Италия, 1990-е годы), среднее значение 12,6 % скорее отражает (краткосрочную) стабильность партийных предпочтений. С другой стороны, в 1990-е годы впервые за пять послевоенных десятилетий средний показатель волатильности превысил 10 %, а изменения по сравнению с предыдущим десятилетием оказались самыми значительными.

Среднее значение волатильности по 1990-м годам также нужно рассмотреть в контексте национальной специфики. Во всех странах, кроме Дании, Франции, Германии и Люксембурга, в 1990-е годы были поставлены национальные рекорды по степени волатильности, которая в большинстве случаев превысила 10 % – 10,8 % в Бельгии, 11,0 % в Финляндии, 13,7 % в Исландии, 11,7 % в Ирландии, 22,9 % в Италии, 19,1 % в Нидерландах, 15,8 % в Норвегии и 13,8 % в Швеции. Волатильность на всех национальных выборах, состоявшихся в 1990-х годах, превысила 10 % в двух случаях из трех. Подобный отток избирателей стал беспрецедентным за все послевоенные годы и снова показал, что голосование в конце века подчиняется несколько иной логике.

Кроме того, и снова в соответствии с динамикой явки, новые тенденции сохранились и в XXI веке. Италия в 2001 году, а также Австрия и Нидерланды в 2002-м побили собственные рекорды по волатильности избирателей. Франция, Норвегия и Швеция, хотя и не преодолели собственных исторических максимумов, показали самые высокие уровни волатильности на первых выборах XXI века. В целом, как видно из табл. 2, подавляющее большинство самых нестабильных национальных выборов произошли за последние два десятилетия. Опять же подход, заимствованный нами у климатологов, показывает сходство динамики волатильности избирателей с динамикой явки в 1990-е годы. Во втором случае, однако, картина не столь односторонняя: волатильность неизбежно оказывается более неустойчивой, чем явка, будучи зависимой от политических кризисов и институциональных и социально-структурных изменений (Bartolini and Mair, 1990: 253–308). Тем не менее в 60 % случаев рекордные показатели волатильности избирателей в национальной истории приходятся именно на период 1990-х годов (одна треть на 1990-е годы, две трети – на 2000-е), ни в одном другом десятилетии подобных результатов не наблюдалось. Действительно, никогда прежде волатильность избирателей не превышала национальных максимумов с такой частотой. Повторюсь, чем позднее проходили выборы, тем более непредсказуемыми были их результаты.

Таким образом, несмотря на довольно высокие показатели общеевропейской явки, начиная с 1990 года количество избирателей неизменно уменьшалось; при этом предпочтения тех, кто все-таки пришел на выборы, начинали активно меняться [9] . И в 1990-х годах каждый из этих показателей не только превысил послевоенные экстремумы (будь то минимумы явки или максимумы волатильности) в Западной Европе в целом, но и в большинстве отдельных стран. Минимумы политического участия и максимумы волатильности избирателей были неоднократно обновлены с 1990 года почти во всех старых европейских демократиях. Исключением стал Люксембург, у которого при низкой явке наблюдалась умеренная волатильность; Швеция, которая при высокой волатильности не всегда демонстрировала низкую явку; Дания, которая за два десятилетия не показала ни одного нестандартного значения. Помимо этих случаев, картина голосования с 1990 года поражает своей целостностью и последовательностью. По всей Западной Европе граждане, если они не воздерживаются от участия в выборах, голосуют, изменяя свои устойчивые партийные предпочтения. Опираясь на эти данные, мы можем зафиксировать в Европе процесс политического отстранения.

Данные, полученные на индивидуальном уровне, подтверждают наши выводы еще яснее. Как показывают электоральные исследования и политические опросы, довольно часто существенные сдвиги, выявляющиеся в агрегированных данных по явке и волатильности, тесно связаны индивидуальным опытом и переживаниями. В блестящей работе Далтона и Ваттенберга «Партии без членов» (Dalton and Wattenberg, 2000) представлен и проанализирован впечатляющий массив подобных данных, доказывающий, как поразительно взаимосвязаны и широко распространены наблюдаемые нами тенденции. Одним из ключевых показателей, выявленных в результате опросов, стала степень, в которой отдельные избиратели испытывают чувство принадлежности или лояльности к политической партии; иначе говоря, степень, в которой их самоидентификация зависит от партийной принадлежности. Согласно данным Далтона и Ваттенберга, степень лояльности партиям снижается в семнадцати из девятнадцати исследуемых стран, включая ряд некоторых неевропейских государств. За исключением Бельгии и Дании, процент избирателей, отождествлявших себя с какой-либо партией, резко уменьшился за последние два десятилетия (табл. 3). Еще более поразительно то, что число избирателей, которые испытывали очень сильное чувство принадлежности к партии, также резко снизилось, причем в каждой из анализируемых стран. Как отмечает Далтон, удивительны как сами масштабы снижения, так и распространенность его в тех странах, по которым удалось собрать данные. По-видимому, происходящее не является случайным следствием стечения обстоятельств, и, как и в случае с многими другими данными, рассмотренными в этой главе, «наличие схожих тенденций в таком большом числе стран требует от нас выхода за рамки примитивных и узкоспециализированых объяснений… Опросы общественного мнения практически никогда не бывают настолько схожими в разных странах, а значит, мы имеем дело с глубинными и радикальными изменениями» (Dalton, 2000: 29).

Далтон и его коллеги собрали дополнительные данные, иллюстрирующие фундаментальность процесса. Например, избиратели из Австралии, Канады, Германии, Швеции и США все чаще голосовали разрозненно (split-ticket voting), выбирая во время единого дня голосования на выборах разных уровней кандидатов от разных партий, а не от одной и той же. Очевидно, что лояльный избиратель, имеющий сильную партийную лояльность, проголосовал бы за свою партию на выборах всех уровней (например, голосуя за кандидата от демократов, начиная с выборов в муниципальный совет округа или штата и заканчивая выборами президента США). Слабая партийная лояльность, отстраненность от политики и разрозненное голосование в целом представляют собой довольно беспечное избирательное поведение. Избиратели все реже готовы или способны заранее решать, за кого они будут голосовать, предпочитая без особого интереса наблюдать за кампанией вплоть до дня голосования. Эта картина становится все более распространенной (исключение составляет только Дания), и практически любое политологическое предвыборное исследование фиксирует существенное увеличение числа избирателей, определившихся с выбором либо в самом конце кампании, либо в канун выборов. Опять же это означает отсутствие долгосрочных обязательств со стороны избирателей по отношению к партиям и отстранение от участия в политической жизни. Неудивительно, что эти избиратели также гораздо менее склонны к участию в агитационной деятельности, посещению политических собраний, работе на партию или кандидата, убеждению окружающих голосовать и делать денежные пожертвования. Судя по доступным данным опросов, почти во всех странах подобные виды деятельности пользуются все меньшей поддержкой у избирателей: отдельные граждане все реже желают принимать участие в кампании и брать на себя дополнительные обязательства – многим из них удобнее быть просто зрителями в театре традиционной политики.

ТАБЛИЦА 3. Тенденции партийной идентификации в Западной Европе, 1960–1990 гг. (среднегодовое изменение, %)

Источник: Dalton, 2004: 33 на основе данных Евроба рометра и национальной электоральной статистики.

Граждане также явно демонстрируют нежелание брать на себя ответственность и обязательства, связанные с членством в партийных организациях. Здесь также примечательно не только снижение общего числа членов партий в течение долгого времени, но и степень, в которой это снижение проходит во всех устойчивых демократиях (Van Biezen et al., 2009). Хотя эта динамика проявляется здесь более выраженно, чем в случае с изменением уровня явки или волатильностью избирателей, данные по партийному членству имеют тенденцию к более убедительному повторению, чем данные об обычном участии. Другими словами, до 1980-х годов динамика числа партийных членов была довольно неоднозначной и спорной. С 1990-х годов, напротив, тенденция приняла явный и, вероятно, необратимый характер.

В первом крупном исследовании, проведенном Кацем и Майром (Katz, Mair et al., 1992) на агрегированных данных официальной статистики, было рассмотрено большинство европейских государств с начала 1960-х до конца 1980-х годов. Это исследование показало, что формально доля партийцев в соответствующем национальном электорате несколько уменьшилась (везде, кроме Бельгии и Западной Германии), поскольку общая численность электората увеличилась за счет роста рождаемости; в результате абсолютное число партийных членов в исследуемый период оставалось практически неизменным. Действительно, к концу 1980-х годов численность членов партий выросла в абсолютном выражении в Бельгии, Западной Германии, Швеции, Норвегии и Италии и уменьшилась – как в абсолютном, так и в относительном выражении – в Финляндии, Нидерландах, Австрии, Дании и Великобритании. Из-за противоречивости эмпирических данных мы в свое время решили, что слухи о крахе партийной системы несколько преувеличены (Katz, Mair et al., 1992: 332). Этот вывод был подтвержден исследованием партийных предпочтений на индивидуальном уровне, где была обработана большая часть доступных на тот момент социологических данных (Widfeldt, 1995), и данными World Values Survey с начала 1980-х по начало 1990-х. Исследования начала 1990-х годов демонстрировали, что партийность остается на одном и том же уровне или даже устойчиво растет, как в случае Финляндии, Исландии, Нидерландов, Бельгии, Норвегии, Великобритании и Франции. В этих странах практически не наблюдалось доказательств «растущего разочарования в партийной политике» (Norris, 2002: 134, 135). Напротив, данные показывали, что политическая вовлеченность увеличивается.