Чтение онлайн

Кроме того, авторы этой реформы полагали, что любые поправки к календарю, скажем, введение високосного дня или изъятие нескольких дней, должны вводиться в начале каждого столетия, ибо первые годы каждого века («annos eligit») имеют особое значение («notabilis magis sunt») и запоминаются лучше («minus negligentia»), чем остальные годы 1800 . Реформаторы приняли в итоге «компромиссное» значение продолжительности тропического года – 365,2425 суток. Наилучшее значение, дававшееся альфонсинами, – 365,242546 суток (совр. значение – 365,2422 суток). Надо сказать, что реформаторы, сознавая недостатки нового календаря, не торопились с введением корректирующих поправок, предоставляя это делать последующим поколениям астрономов. Вполне здравая позиция, поскольку ошибка григорианского календаря составляет (если не принимать во внимание замедление вращения Земли и исходить из современного определения продолжительности тропического года) один день за 3330 лет. Если же принять данные альфонсин (как это делал Клавиус), то ошибка получится много меньше: 1 день за 20 000 лет. Поэтому для членов Понтификальной комиссии было совершенно не важно, принимать продолжительности тропического года и синодического месяца по альфонсинам или по Копернику (тем более что данные альфонсин практически совпадали со средними коперниканскими значениями). Оба источника давали достаточную для того времени (конец XVI столетия) точность. В итоге же комиссия приняла, как уже было сказано, «компромиссные» значения для этих величин, условившись вводить необходимые поправки только в первый год каждого века. Поэтому когда Коперник, а затем Галилей подчеркивали важность гелиоцентрической космологии для календарной реформы, это было не более чем хорошо рассчитанным ходом в пропаганде новой «системы мира» 1801 . И эта стратегия себя вполне оправдала 1802 .

«В согласии с распоряжением Вашего Святейшества мы излагаем всю последовательность событий, связанных с напечатанием книги Галилея, которая была издана во Флоренции. В целом дело обстояло так.

В 1630 году Галилей отдал рукопись своей книги отцу управляющему Апостольским дворцом в Риме, чтобы получить отзыв для ее печатания. Отец управляющий отдал ее на просмотр отцу Раффаэлло Висконти, своему помощнику и профессору математики, который после нескольких исправлений был готов дать свое одобрение как обычно, если книга будет напечатана в Риме.

Мы обратились к названному отцу с просьбой выслать нам отзыв и сейчас ждем его. Мы также попросили выслать нам указанную рукопись, чтобы увидеть сделанные в ней исправления.

Отец управляющий Апостольским дворцом собирался написать отзыв сам, но из-за нехватки времени и для облегчения переговоров с печатниками он поставил условие, чтобы рукопись показывалась ему постранично, после чего он дал санкцию (Imprimatur) для Рима.

После этого автор вернулся во Флоренцию и обратился к отцу управляющему за разрешением напечатать рукопись в этом городе, в чем ему было отказано. При этом последний [отец Риккарди] направил дело инквизитору Флоренции, тем самым устранившись от его ведения. Кроме того, отец управляющий уведомил инквизитора о том, что именно требуется выполнить для публикации, позволив ему решать, можно ли публиковать рукопись или нет.

Управляющий Апостольским дворцом показал копию письма, которое он написал инквизитору по этому делу, а также копию ответа инквизитора названному управляющему. В ответе инквизитор говорит, что он дал рукопись для исправлений отцу Стефани, консультанту Священной канцелярии.

После чего отец управляющий Апостольским дворцом ничего не слышал об этом деле, кроме того, что увидел книгу уже отпечатанной во Флоренции и опубликованной с разрешения инквизитора, а также в книге имелся Imprimatur для Рима.

Мы полагаем, что Галилей мог преступить границы данных ему предписаний, когда утверждал в абсолютной манере движение Земли и неподвижность Солнца, отклонившись, таким образом, от высказывания этих утверждений только как гипотетических. Мы полагаем, что он мог – и это главное – ошибочно приписать существующие морские отливы и приливы тому, что [в действительности] не имеет места, а именно: неподвижности Солнца и движению Земли. Мы полагаем также, что он мог вероломно умолчать о предписании, данном ему Священной канцелярией в 1616 году, смысл которого сводился к тому, что он должен был “полностью оставить вышеупомянутое мнение, а именно что Солнце неподвижно и находится в центре мира, а Земля движется, и в дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно, иначе святая инквизиция вынуждена будет возбудить против него дело. С этим предписанием он согласился и обещал повиноваться”.

Теперь следует рассмотреть вопрос о том, как надлежит действовать в судебном порядке с человеком и с напечатанной книгой» 1803 .

«Изучив за последние несколько дней книгу синьора Галилео Галилея, озаглавленную “Il Saggiatore”, я пришел к заключению, что доктрина, коей учили некоторые древние философы, но затем решительно отвергнутая Аристотелем, возрождена ныне этим самым синьором Галилеем. Тогда я решил сравнить ее с истинным и надежным руководителем, с божественным откровением, кое более достоверно и определенно, нежели любые физические доказательства, и кое сверкает в окружающем мраке как испытание и награда за нашу веру. При свете сей лампады я обнаружил, что учение Галилея является ложным или, говоря другими словами (поскольку мне не хотелось бы выступать в качестве судьи), очень трудным и опасным, в том смысле, что любой принявший его за истину может затем спотыкаться в рассуждениях и в суждениях о вещах много более серьезных. Поэтому я решил дать знать обо всем этом Вашему Высокопреосвященству и просить вас (что я сейчас и делаю) сообщить мне для моего сведения, что думаете об этой доктрине.

Итак, вышеупомянутый автор в цитируемой книге на странице 196, строка 29, желая разъяснить утверждение Аристотеля, часто встречающееся у него во многих местах, о том, что “движение является причиной тепла” (см.: О небе, кн. II, гл. 7. – И.Д.), и приспособить это утверждение к своим предположениям, пытается доказать, что те акциденции, которые обычно называются цветом, запахом, вкусом и т.д. и которые обычно считаются атрибутами предмета, на самом деле являются не чем иным, как чистыми именами, и существуют только в чувствующем одушевленном теле, которое их воспринимает. Он объясняет это на примере щекотки, или, как бы мы сказали, зуда, причиняемого прикосновением некоторого предмета к определенным частям одушевленного тела, и заключает, что щекотка, то есть действие, направленное на ощущение одушевленного тела, неотличимо от прикосновения к или касания, например, мраморной статуи, для которой нет различий между тем, будете ли вы ее щекотать, касаться или тереть. Таким образом, все акциденции, возникающие в наших чувствах, кои называются цветом, запахом, вкусом и т.д., по его утверждению, находятся не в объектах, как это принято считать всеми, но только в наших ощущениях, подобно щекотке, которой нет ни в руке, ни в пере, которым дотрагиваются, например, до ступни, но они есть только в чувствующем органе живого существа.

Однако это рассуждение кажется мне ошибочным, поскольку оно принимает в качестве основания то, что следовало бы доказать, а именно что в каждом случае объект, который мы чувствуем, находится в нас самих, поскольку в нас есть его действие. И вовсе не прав тот, кто говорит: зрение, коим я вижу солнечный свет, находится во мне, а потому, дескать, и сам солнечный свет находится во мне. Тем не менее, буде возможно, я не перестану исследовать это.

Далее автор продолжает разъяснять свое учение, стремясь показать, что эти акциденции находятся в разуме человека и определяют наши действия. Как можно увидеть на странице 198, строка 12, он объясняет это, пользуясь представлением Анаксагора или, скорее, Демокрита об атомах, которые он называет minimi, или мельчайшими частицами, на кои, как он утверждает, постоянно распадаются все тела. Они входят в соприкосновение с нашими органами чувств, проникая в нашу субстанцию, и в зависимости от разницы в прикосновении этих частиц и различий их поверхностей (гладких либо шероховатых, твердых либо мягких), а также в зависимости от их многочисленности или же малочисленности они пронизывают нас по-разному и проходят сквозь нас с большими или меньшими затруднениями или с благоприятным эффектом на наше дыхание и вызывая в нас неизменно либо отрицательные, либо приятные ощущения. Он утверждает далее, что частицы элемента земли воздействуют на чувство осязания, кое наиболее материально и телесно, тогда как на вкус воздействуют частицы воды, которые он называет флюидами, на запах – частицы огня, которые он называет игниколи, на обоняние – частицы воздуха, и со зрением он связывает частицы света, относительно коего он, как он сам говорит, мало что может сказать. Затем, на странице 199, строка 25, он заключает, что для возбуждения в нас ощущения запаха, вкуса, цвета и т.д. в телах, которые обычно называют пахучими, цветными и т.д., не должно быть ничего, кроме размеров, формы и количества частиц, и что запахи, цвета, вкусовые ощущения и т.д. существуют только в носу, в глазах, в языке и т.д.; таким образом, вышеназванные акциденции отличны от атомов только по именам <…>.

Если признать эту философию акциденций истинной, то, как мне кажется, возникают большие трудности в объяснении существования акциденций хлеба и вина, которые в священном таинстве причащения отделены от субстанции; действительно, обнаруживая там объекты ощущения, зрения, вкуса и т.д. и следуя этой доктрине, можно будет сказать, что там продолжают находиться и мельчайшие частицы, которыми субстанция хлеба возбуждала до таинства наши чувства, и признать их субстанциальными, как полагал Анаксагор и с чем, по-видимому, согласен данный автор, что видно из изложенного на странице 200, строка 28, откуда следует, что в священном таинстве евхаристии принимают участие материальные частицы хлеба и вина, что ошибочно и порицалось Тридентским собором на 13-й сессии, канон 2.

С другой стороны, если бы эти частицы имели только размеры, форму, количество и т.д. (здесь он более согласен с Демокритом), то тогда бы (в силу того, что качества оказываются в этом случае модулями или, как говорят, переходят в количества) свойства тел были бы обусловлены только количественными характеристиками частиц, имеющих формы треугольников, остроугольников, тупоугольников и т д., и существование этих признаков было бы объяснимо только на основании этих количеств, в то время как Священные Соборы, особенно цитированный выше Тридентский собор, определяли, что в Таинстве причастия после освящения остаются лишь признаки хлеба и вина. Поэтому мне кажется, что такой вывод автора идет вразрез с точкой зрения, принятой теологами, которые учат, что в евхаристии остаются все ощутимые признаки хлеба и вина (цвет, запах, вкус), а не просто слова, поскольку параметры субстанции не остаются, как хорошо известно из авторитетного мнения (Suarez, Metaphysicarum Disputationum, volume 2, section 2, number 2). Но дело не только в этом. Имеется также некое умозаключение, формально несовместимое с правдой Священного Собора: независимо от того, трактуются ли эти minimi по Анаксагору или же по Демокриту, если они остаются неизменными после освящения, то тогда причащающийся будет иметь частичку хлеба (даваемую ему в виде вещественной субстанции, состоящей из агрегатов атомов, организованных тем или иным способом, в той или иной форме и т.д.) точно такую же, как и не причащающийся. С другой стороны, если эти minimi не остаются неизменными, то тогда следует, что никакая из этих частичек хлеба не остается в освященной форме для причащающегося, ибо, как говорит этот автор на странице 197, строчке 1, не существует каких-либо частиц, но есть лишь размер, форма, движение и т.д. и они образуют количество или количественные субстанции, в силу чего невозможно выделить их таким образом, чтобы они существовали без субстанции или как количества, в которых они являются акциденциями, как учат все философы и теологи.

Вот такие сложные рассуждения пришли мне на ум относительно этой доктрины, коими я поделился с Вашим Высокопреосвященством в надежде, что вы пожелаете высказаться по поводу моей оценки упомянутого сочинения. С наилучшими пожеланиями».

Начну с краткого исторического комментария. Уже в первый год Итальянской кампании 1796 – 1797 годов генерал Бонапарт завоевал обширные территории на севере Италии и нанес тяжелые поражения австрийским армиям, которые должны были остановить вторжение французских войск. В январе 1797 года австрийцы были окончательно разбиты, и в начале февраля французы вошли в Мантую, после чего Бонапарт, не теряя времени, с небольшим войском вторгся в папские владения. Потерпевшие поражение в первом же сражении папские войска бежали с такой быстротой, что генерал Ж. Жюно (по прозвищу Junot la Temp^ete) еле-еле смог их догнать. Затем город за городом стали сдаваться Бонапарту без сопротивления. Он брал все ценности, какие только находил в этих городах: деньги, бриллианты, картины, драгоценную утварь. Рим был охвачен паникой, началось повальное бегство состоятельных людей и высшего духовенства в Неаполь.