Чтение онлайн

Тогда посол попросил Урбана VIII учесть, что книга посвящена великому герцогу. Однако это обстоятельство не произвело на понтифика никакого впечатления. Наоборот, слова посла дали возможность Урбану VIII напомнить, кто в католическом мире главный. «Мы запрещали книги, – холодно заметил Святейший, – на титуле которых стояло наше высочайшее имя (nome Pontificale) и которые были посвящены лично нам». И далее Урбан добавил, что поскольку Галилей нанес своей книгой огромный вред религии («apportar alla religione pregiudizi grandi»), то великому герцогу, как христианскому государю, не следовало бы вмешиваться в это дело.

А когда упорный Никколини сказал, что он не может поверить, что его святейшество запретит уже разрешенную к печати книгу, не выслушав предварительно Галилея, Урбан VIII многозначительно заметил, что запрет «Dialogo» – это наименьшее зло, которое может быть причинено тосканскому ученому («il manco male che se le potesse fare»), и есть опасность, что Галилею придется предстать перед судом инквизиции, поэтому он (Урбан VIII) и созвал комиссию сведущих в разных науках здравомыслящих людей, которые изучат книгу тщательно, слово за словом, ведь речь идет о «в высшей степени извращенной доктрине» 911 .

И далее папа снова начал жаловаться на то, что Галилей его обманул и что он, верховный понтифик, относится к Галилею лучше, чем тот к нему.

Нетрудно заметить, что в ходе этой беседы были затронуты две группы вопросов – религиозные и политические (не считая личной обиды понтифика на то, что Галилей и Чамполи его обманули). Говоря о религиозной стороне вопроса, Святейший смог найти для характеристики «Dialogo» только одно прилагательное – perverso (извращенный). Можно лишь догадываться, какое именно содержание Урбан вкладывал в подобное определение. Скорее всего, речь шла не столько о том, что, признай церковь правоту Коперника и Галилея, теологам пришлось бы менять принятое толкование ряда мест Священного Писания, сколько о другом – менять экзегезу пришлось бы не в силу теологической аргументации, а уступая, подчиняясь доводам науки, к тому же противоречащим очевидностям житейского опыта. Как заметила У. Уайзен, «Galileo seemed to consider his role that of a sidereus nuncius whose mission was to enlighten the Church» 912 . Это-то и не устраивало понтифика.

Кроме того, гелиоцентризм требовал отхода от Аристотелевой физики и ставил под вопрос Аристотелеву натурфилософию в целом, христианизированную (наряду с другими разделами философии Стагирита) Фомой Аквинским. И этот удар по перипатетизму наносился в условиях острой борьбы между доминиканцами и иезуитами за культурную гегемонию в католическом мире и за право называться истинными томистами 913 , не говоря уже о непрекращающемся противостоянии католиков и протестантов.

В политическом же плане Урбан ясно дал понять своему собеседнику, что не потерпит никакого вмешательства в дела Ватикана. Святейший может вмешиваться в дела великого герцога (скажем, оттяпать у того герцогство Урбино), но не наоборот. Тем более что Фердинандо II воспитывался набожной Кристиной Лотарингской в строгом религиозном духе и в послушании папе, вот пусть и помнит, чему бабушка учила. И пусть не забывает (папа повторил это в беседе с Никколини дважды), что он, Урбан VIII, оказал их придворному математику большую милость, передав вопрос о «Dialogo» не сразу в Священную канцелярию, как было принято в таких случаях, а создав комиссию из сведущих людей. Урбан, разумеется, хотел представить послу и тосканскому двору свои действия в выгодном для себя свете. В действительности же в истории инквизиции и до, и после процесса над Галилеем были случаи (хотя и нечастые), когда материалы дела перед отправкой в трибунал сначала рассматривались специальной богословской комиссией. Так было, к примеру, во время суда над философом-номиналистом Николаем из Отрекура в 1346 году 914 .

Короче, Святейший выказал должную твердость и неколебимость в деле защиты интересов веры, церкви и папской власти. Никколини это хорошо понял и завершил свое донесение во Флоренцию следующими словами: «Если мне будет позволено высказать свое мнение… то я полагаю, что дело это необходимо вести без нажима (senza violenza) и больше общаться с исполнителями (con i ministri) и с синьором кардиналом Барберини, чем с самим папой, ибо если его святейшеству что-то взбредет в голову, то это конец (come S. S.t`a impunta, la cosa `e spedita), особенно если кто-то пытается ему перечить, противиться и бросать вызов…» 915 .

Донесение Никколини вызвало во Флоренции некоторое замешательство. Госсекретарь Чьоли ответил 9 сентября 1632 года послу, что он не представляет, как дальше могут развернуться события 916 . Чьоли хорошо знал, сколь болезненно относится великий герцог к вмешательству римской инквизиции в его дела. В данном случае складывалась весьма непростая ситуация: Галилей был подданным великого герцога, причем отнюдь не рядовым, «Dialogo» был отпечатан во Флоренции по всем правилам, то есть с разрешения флорентийского инквизитора и Риккарди. Естественно, великий герцог, узнав о претензиях к его подданному, потребовал от Святого престола объяснений. Вера – верой, а политика – политикой. Поэтому Никколини, защищая Галилея, одновременно, если не в первую очередь, защищал права великого герцога перед лицом папской власти.

Между тем Никколини встретился с Риккарди, и тот уверил посла, что до запрета книги дело, скорее всего, не дойдет и достаточно будет внести в нее несколько изменений, после чего ее можно будет свободно распространять.

В донесении от 11 сентября 1632 года посол сообщает о своем, видимо, втором в этом месяце разговоре с отцом Мостро, которому Никколини показал полученные им в начале сентября инструкции от великого герцога, касавшиеся событий вокруг Галилея. Риккарди твердо заявил, что следует всячески избегать какого-либо вмешательства и давления на папу, чтобы «не погубить синьора Галилея и не порвать отношений с его святейшеством» 917 . Святейший полагает, сообщал Риккарди, что «наша вера оказалась перед лицом многих опасностей (in molti pericoli) и что здесь [в ситуации с «Dialogo»] речь идет не о математических предметах, но о Священном Писании, религии и вере» 918 . Риккарди обратил внимание посла на то, что при публикации «Dialogo» не были выполнены полностью все данные автору предписания, что мнения Галилея во многих местах не просто упоминаются, но открыто выражаются в недопустимой манере («apertamente dichiarata in maniera incomportabile»), и если бы книга печаталась в Риме и предварительно просматривалась цензором страница за страницей, как то и было оговорено в свое время, то она имела бы вполне приемлемый вид. Но поскольку дело приняло такой оборот, то Риккарди советовал послу «действовать неспешно и без шума (dolcemente e senza strepito)» 919 , чтобы не навредить Галилею. Сам Риккарди сейчас занят внесением в книгу соответствующих исправлений, и когда эта работа будет закончена, отец Мостро передаст ее Святейшему в надежде, что тот проявит к Галилею «свою обычную милость (della solita sua piet`a)» 920 . Вот тогда великому герцогу будет уместно замолвить словечко за Галилея. Поступать же иначе – значит, по мнению Риккарди, попусту тратить время и вредить делу. Далее, совершенно невозможно включить в состав назначенной Урбаном VIII комиссии Кампанеллу и Кастелли в качестве защитников Галилея, поскольку первый написал книгу, которая была запрещена, а второй не пользуется должным доверием («per esser diffidente» 921 ), да и по другим причинам, о которых Риккарди не стал распространяться 922 . А затем отец Мостро сообщил Никколини две важные новости.

Первая касалась состава комиссии. Кроме самого Риккарди, который дал Imprimatur и которому поэтому не оставалось другого выхода, как защищать Галилея («in obbligo di difenderlo» 923 ), в комиссию вошли «il Teologo del Papa» (то есть Ореджи; Риккарди не называл послу имен, поскольку информация носила сугубо конфиденциальный характер), о котором было сказано, что он «воистину преисполнен доброжелательности (veramente ha buona volont`a)» к Галилею, а также некий иезуит (М. Инхофер), который был приглашен по предложению самого Риккарди, является его доверенным лицом и преисполнен самыми добрыми намерениями («con retta intenzione» 924 ). Таким образом, люди собрались замечательные и жаловаться на состав комиссии не приходится.

Вторая новость, сообщенная Риккарди послу под большим секретом, была много важнее первой. Оказывается, в архивах инквизиции был обнаружен документ, свидетельствующий о том, что двенадцать лет назад 925 кардинал Беллармино от имени Святейшего Отца и Священной канцелярии запретил Галилею «придерживаться этого (то есть коперниканского. – И.Д.) мнения», и «одного этого достаточно, чтобы погубить его окончательно (questa sola `e bastante per rovinarlo affatto)» 926 . Поэтому отец Мостро еще раз просит великого герцога действовать очень мягко и осторожно, «molto placidamente» 927 . Для тосканского двора это стало шокирующим известием. Чьоли в письме от 16 сентября 1632 года от имени великого герцога попросил Никколини выразить отцу Риккарди благодарность и заверить его, что отныне во Флоренции будут следовать советам их buono amico 928 .

Что же именно было найдено в архивах Священной канцелярии? Выше (в «Прологе») было сказано, что информация о встрече Галилея с кардиналом Беллармино (26 февраля 1616 года) содержится в трех дошедших до нас документах: в протоколе «увещания» Галилея кардиналом, в котором упоминается также о строгом предписании комиссара Сегицци «не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно» теорию Коперника, в копии протокола заседания инквизиции от 3 марта 1616 года, где о предписании комиссара не сказано ни слова, и в приписке к протоколу заседания инквизиции 25 февраля 1616 года, из которого следует, что Беллармино и комиссар Сегицци говорили одно и то же. К несчастью для Галилея, в архивах Священной канцелярии был найден первый документ. Что же касается второго, то он отличается от остальных не только по своему содержанию, но и по месту своего нахождения в архиве. Он был помещен в собрание постановлений (Decreta) инквизиции 929 , и его копии нет в деле Галилея, что неудивительно, ведь, чтобы его найти, просто перебирая подряд огромное количество документов (а документы инквизиции хранились и составлялись отнюдь не в идеальном порядке! 930 ), потребовалось бы значительное время (по оценке Т. Майера, не меньше трех месяцев 931 ). До нас не дошло никаких свидетельств, что кто-то распорядился искать сведения о том, что произошло в резиденции кардинала Беллармино 26 февраля 1616 года, именно в папках Decreta. Да и увещанию Галилея в этом decretum от 3 марта 1616 года посвящено всего несколько строк. Более того, этот документ представляет собой, как выразился Т. Майер, «a second-hand summary» 932 , поскольку нотариус, который не присутствовал на секретной части собрания, сделал запись на основе переданных ему беглых заметок асессора. Вопрос же, обсуждавшийся на собрании Священной канцелярии 3 марта 1616 года, непосредственно увещания Галилея не касался, речь шла о необходимости включения книг Коперника, Фоскарини и некоторых других авторов в Index librorum prohibitorum. Поэтому этот документ мог привлечь внимание искавшего информацию, касавшуюся непосредственно Галилея и его отношений со Священной канцелярией, либо случайно попавшись на глаза, либо при условии тщательного изучения всех документов Decreta за 1616 год, на что должно было уйти много времени. Что касается первого документа, то неизвестно, при каких обстоятельствах и в каких архивных собраниях он был найден в начале осени 1632 года. Видимо, кто-то что-то вспомнил о событиях шестнадцатилетней давности.