Чтение онлайн

Этот результат вызвал глубокое разочарование в Варшаве, и она решила вновь обратиться «к своей старой тактике шоковой терапии, то есть набегам, использованию вооруженных сил для того, чтобы поставить всех перед свершившимся фактом. Эта схема неплохо сработала в момент нападения генерала Желиговского на Вильно, и было решено повторить ее в более широком масштабе в Верхней Силезии», — описывает Дирксен (указ. соч., с. 38) уже хорошо знакомые нам методы Варшавы.

Для не желавших мириться с «каким-то там» народным волеизъявлением в Верхней Силезии поляков удобный случай подвернулся спустя несколько месяцев после указанного плебисцита — в Германии произошел правительственный кризис.

В апреле 1921-го межсоюзническая репарационная комиссия выставила Германии требование уплатить 132 млрд. марок. Далее последовал т. н. «Лондонский ультиматум», которым Германию поставили перед выбором — или уплата данной суммы, или оккупация Рура. Ультиматум привел к отставке правого правительства Ференбаха и образованию нового во главе с лидером левого крыла католической партии Центра Виртом (принявшим условия ультиматума).

Под шумок этой правительственной неразберихи в Германии поляки и начали в первых числах мая 1920-го очередной захват Верхней Силезии военным путем. Сначала была спровоцирована забастовка польских рабочих на промышленных объектах, а 3 мая в дело вступила верхнесилезская военизированная организация «Соколы», которая совместно с частями регулярной армии и при активном участии польского комиссара плебисцита Корфанти в течение трех дней захватила большую часть Верхней Силезии.

Антанта опять возмутилась, тем более что в результате устроенных поляками беспорядков погибли военнослужащие из частей союзников. «На этот раз, — вспоминал Дирксен, — самовольное нарушение поляками мира на глазах у союзных властей и их оккупационных войск было слишком вопиющим, чтобы оно могло пройти незамеченным и молчаливо одобренным, подобно тому, как это произошло с захватом Вильно и нападением на Киев. Поднялась мировая общественность и последовала сильная реакция, особенно в Италии, солдаты которой погибли в Силезии. В этот период необъявленной войны мне в Варшаве пришлось пережить тревожное время. Я вынужден был заявить польскому правительству о его ответственности за восстание Корфанти ввиду явного и активного сотрудничества с ним военных и полуофициальных департаментов» [135] .

Но официальная Варшава опять была «ни при чем» — заявив, что к этой «самодеятельности» Корфанти никакого отношения не имеет. Никто в это не верил, но 9 мая 1921-го французский посланник в Берлине заявил, что посылка рейхсвера в Верхнюю Силезию будет воспринята как нарушение Версальского договора и Франция ответит на этот шаг оккупацией Рурской области. Т. е. Польше опять все сошло с рук.

И только ввиду того, что немецкие силы самообороны к началу июня стали брать верх над отрядами Корфанти, Антанта потребовала вывода всех немецких и польских военных формирований из Верхней Силезии. В октябре 1921-го четыре верхнесилезских округа (Катовице, Кенигсхютте, Плес, Рыбник), а с ними 80 % всей промышленности и основная часть угольных копей Верхней Силезии международная комиссия утвердила за Польшей [136] .

Дирксен описывал, как было произведено разграничение территорий: «Международная комиссия отличилась в принятии решений, которые превратили повседневную жизнь населения в тяжкое бремя, посеяв семена недовольства. В городах оказались разделены водопроводные сооружения, а рабочим по пути на работу приходилось по два-три раза в день пересекать границу, поскольку они повсеместно жили не там, где располагались их заводы и фабрики. Но главное, в чем полякам удалось добиться успеха, — это в присвоении объектов, которые они жаждали заполучить: заводов, больниц и шахт. Вот в соответствии с этим принципом и проводилась граница» [137] .

15 мая 1922-го под давлением обстоятельств (не имея возможности изгнать поляков с занятых ими территорий, давления Антанты, внутренних проблем в стране) Германия официально отказалась от своей части Верхней Силезии в пользу Польши.

«Уродливое детище Версаля» — так впоследствии охарактеризует Польшу советский нарком индел Молотов. Однако автором этого образа является Юзеф Пилсудский, который в подобной манере выскажется об «искусственно и уродливо созданной Чехословацкой Республике» [138] .

В какой-то мере Пилсудский прав. Чехословакию действительно «лепили» (прежде всего французы) не столько как жизнестойкое и способное к самосохранению (без поддержки внешних центров силы) государство, сколько как стратегический антигерманский плацдарм. Как и в случае с Польшей, вильсоновские принципы самоопределения народов применялись более чем условно.

Но была и существенная разница между «версальским» строительством Польши и Чехословакии. Прежде всего чехи отдавали себе отчет в том, что ЧСР — «французский клиент», что без Франции сохранение государственности в «версальских» границах невозможно. Прага осознавала свое зависимое положение и признавала себя ведомой в отношениях с великими державами, прежде всего с Францией.

Разительно отличалось поведение чешских и польских представителей на Парижской мирной конференции. Если чехи (тот же глава делегации ЧСР Бенеш) каждое свое действие согласовывали с представителями Антанты (скажем проще — испрашивали разрешения), то поляки вели себя с французами, англичанами, итальянцами и т. д. как с равными. Польша, бредившая историческими мифами о своем «величии», уже тогда вела себя как «великая держава», полагая себя равновеликой с той же, к примеру, Францией.

Британский генерал Смэтс напишет Ллойд Джорджу письмо, в котором обратит внимание на данный нюанс — мол, неадекватный «клиент» выходит из-под контроля уже на начальном этапе: «Даже сейчас, во время работы конференции, поляки сопротивляются великим державам, а что будет в будущем, если произойдет раскол держав, или если они столкнутся друг с другом?.. Можно с большой долей уверенности полагать, что как Германия, так и Россия вновь станут великими державами и что зажатая между ними новая Польша может процветать только при их доброй воле» [139] .

Иными словами, как только Польша утратит покровительство стран Антанты, либо же они сами по тем или иными причинам откажут ей в покровительстве (будут не в состоянии ее поддержать вследствие тех или иных обстоятельств), Польша тут же окажется один на один, точнее одна против двоих — России и Германии, попадет в зависимость от их политики. А с учетом того, что Польша своими силовыми захватами территорий ограбила обеих мощных соседей, немудрено было спрогнозировать, как они отнесутся к лишенной поддержки Польше.

Но этого не понимали только сами поляки, полагавшие, что чем больше земель (с непольским населением) они прихватят — тем лучше. В Варшаве не заглядывали за горизонт, не задумывались — как затем эти земли удерживать? В свою очередь как будущие претензии соседних с Польшей стран на земли, которые они с полным на то основанием считали своими (а то, что такие претензии возникнут, мало кто сомневался уже тогда), так и польские попытки удержания чужих земель, которыми Польша овладела под шумок царившего в Европе послевоенного хаоса и неопределенности, — все это несло в себе угрозу очередного большого военного конфликта.

Лидер австрийских социалистов Бауэр 7 июня 1919 г. в учредительном собрании немецкой Австрии заявил, что бывшая Австро-Венгрия «неминуемо должна была зажечь мировой пожар». По той причине, что «самое ее существование противоречило стремлениям народов к политической независимости».

«Лоскутная империя», пояснял он, «построенная на порабощении наций и из осколков наций», просто ради своего сохранения вынуждена была отказывать населявшим ее народам «в праве на самоопределение, в праве на единство и свободу». Кроме того, Австро-Венгрия по своей природе была обречена «в целях самосохранения» вступить в постоянный конфликт с соседними странами, «с Сербией и Румынией, а также с Италией и Польшей». В свою очередь «непрекращающийся конфликт между старым многоязычным государством и национальным принципом, воплощенным в лице молодых возрождающихся народов, боровшихся против самого существования этого государства, превратил весь мир в груду развалин» [140] .