Чтение онлайн

Хотя «Австро-Венгрией в миниатюре» тогда именовали Чехословакию, но и к Польше — треть населения которой составляли неполяки — это определение тоже вполне подходило. Более того, тогдашняя Польша была не только мини-империей по пестрому национальному составу, но (в отличие от Чехословакии) — империалистической по духу. Она и действовала соответствующе — захватив добрую часть территорий с непольским населением силой оружия, покоряя и подчиняя другие народы. В том своем состоянии Польша была обречена на конфликты с соседями, на порабощение и силовое подавление любых устремлений к свободе народов, находящихся в ее составе — немцев, украинцев, белорусов и др. Рано или поздно она «неминуемо должна была зажечь мировой пожар».

Уже тогда трезвые головы предупреждали, во что выльется создание этого «чудовища Франкенштейна» — «великой Польши». В частности, британский премьер Ллойд Джордж 25 марта 1919-го направил участникам Парижской мирной конференции меморандум, вошедший в историю как «документ из Фонтенбло», — «Некоторые соображения к сведению участников конференции, перед тем как будут выработаны окончательные условия».

Ллойд Джордж писал: «Вы можете лишить Германию ее колоний, превратить ее вооруженные силы в простую полицию, низвести ее военно-морской флот на уровень флота пятистепенной державы, однако если в конце концов Германия почувствует, что с ней несправедливо обошлись при заключении мирного договора 1919 г., она найдет средства, чтобы добиться у своих победителей возмещения… Поддержание мира будет… зависеть от устранения всех причин для раздражения, которое постоянно поднимает дух патриотизма; оно будет зависеть от справедливости, от сознания того, что люди действуют честно в своем стремлении компенсировать потери… Несправедливость и высокомерие, проявленные в час триумфа, никогда не будут забыты или прощены».

Особую же опасность Ллойд Джордж видел в следующем: «По этим соображениям я решительно выступаю против передачи большого количества немцев из Германии под власть других государств, и нужно воспрепятствовать этому, насколько это практически возможно. Я не могу не усмотреть главную причину будущей войны в том, что германский народ, который достаточно проявил себя как одна из самых энергичных и сильных наций мира, будет окружен рядом небольших государств. Народы многих из них никогда раньше не могли создать стабильных правительств для самих себя, а теперь в каждое из этих государств попадет масса немцев, требующих воссоединения со своей родиной».

Наконец, в отношении «возрожденной Польши» Ллойд Джордж не сомневался: «Предложение комиссии по польским делам о передаче 2100 тыс. немцев под власть народа иной религии, народа, который на протяжении всей своей истории не смог доказать, что он способен к стабильному самоуправлению, на мой взгляд, должно рано или поздно привести к новой войне на востоке Европы» [141] … Как в воду смотрел! Так оно впоследствии и вышло.

Глава британского МИД Бальфур, в целом более чем лояльно настроенный к Польше, признавал в ходе мирной конференции, что «Польша совершала позорные поступки и плохо вела свои дела». Но «питал надежду», что этот озорник-позорник одумается и окажется в состоянии «вести себя как разумное, цивилизованное государство» [142] . Зря надеялся.

Генерал Смэтс, представлявший на мирной конференции британские доминионы, предупреждал: «Польша в продолжение всей своей истории была неудачницей и всегда будет неудачницей, а мы в нашем договоре пытаемся отменить этот приговор истории». Поэтому Смэтс призывал союзников «серьезно подумать, прежде чем они гарантируют Польше те границы, которые ныне намечаются. Эти границы требуют самого тщательного пересмотра» [143] .

Даже активно протежировавший полякам президент США Вильсон и тот вынужден был признавать: «союзники создают новое и еще слабое государство, слабое не только потому, что оно оказалось в прошлом неспособно к самоуправлению, но и потому, что в будущем его, несомненно, будут раздирать распри, особенно на почве религиозных разногласий». Вильсон отмечал, что разделяет тревоги Ллойд Джорджа: «У немцев может возникнуть стремление освободить своих соотечественников из-под власти Польши, и этому желанию трудно будет воспротивиться» [144] . И, дополним, не только у немцев.

Еще бы у немцев не возникло такого желания после бесцеремонного ограбления, которое учинили им поляки, пользуясь временной слабостью Германии! Герберт фон Дирксен, бывший временным поверенным в делах Германии в Польше в самый начальный период после Версаля, так описывает установившийся характер взаимоотношений между двумя странами: «создание союзниками польского государства после поражения Германии воздвигло непреодолимую пропасть между двумя государствами. Чувство угрозы со стороны злопамятного, обиженного соседа, находившегося в пределах досягаемости — около 60 миль — от Берлина, с самого начала породило атмосферу недоверия к Польше» [145] .

Окажется прав и Сталин, который в отчетном докладе XVII съезду партии в январе 1934 г. укажет: «…во время первой империалистической войны тоже хотели уничтожить одну из великих держав — Германию и поживиться за ее счет. А что из этого вышло? Германию они не уничтожили, но посеяли в Германии такую ненависть к победителям и создали такую богатую почву для реванша, что до сих пор не могут, да, пожалуй, не скоро еще смогут расхлебать ту отвратительную кашу, которую сами же заварили» [146] .

Предпосылки к разделу Польши 1939-го были заложены в 1919–1921 гг. Пользуясь моментом, Польша ограбила двух своих великих соседей — Германию и Россию: «сцена была готова для создания одной из самых опасных коалиций — германо-русской дружбы, в основе которой лежала общая нелюбовь к своему общему соседу — Польше» [147] .

Но разве только Германия и Россия? Были же еще Литва и Чехословакия. Выше мы опустили польско-чешский конфликт из-за Тешинской области (о нем поговорим в ходе рассмотрения событий 1938 г.). Поляки наверняка отобрали бы Тешинскую область у чехов силой еще в 1919–1920 гг., если бы не Антанта, которая благоволила к ЧСР не меньше, чем к Польше (союзники 28 июля 1920 г. приняли решение о разграничении территории бывшего Тешинского княжества, и Польша подчинилась). Но своих планов на этот счет Варшава не оставила. Как и притязаний на территории остальных соседей.

С самого начала своего возрождения Речь Посполитая предстала как государство, конфликтующее с соседями на западе, юге и востоке (исключение — Румыния и Латвия, с которыми поляки имели небольшую по протяженности границу), — Германией, Советской Россией, Литвой и Чехословакией. Причем во всех перечисленных случаях именно Польша была провокатором и источником конфликта из-за ее великодержавных устремлений.

К началу 20-х, таким образом, сложилась следующая картина.

Во-первых, Польша успела повоевать (за редким исключением) со всеми соседями.

Во-вторых, она силой захватила земли Германии, Советской России и Литвы — поправ принципы самоопределения народов, неоднократно нарушив решения Парижской мирной конференции, а часто своей тактикой «свершившихся фактов» предопределив несправедливый характер ее (упомянутой конференции) решений. Все это создало основу для территориальных претензий к Польше (вполне обоснованных) со стороны указанных государств.

В-третьих, Польша даже в этих обстоятельствах осталась неудовлетворенной! Ведь, как мы помним, ее территориальные претензии простирались гораздо дальше, чем ей удалось достичь на рубеже 10—20-х годов XX в., — по отношению и к Германии, и к Советской России, и к Литве (которую поляки вообще хотели включить в состав державы целиком), и к Чехословакии. И исходя из неудовлетворенности своих аппетитов Варшава будет строить свою внешнюю политику в течение всего межвоенного периода.

Польша была готовым очагом военного конфликта в Европе. До поры до времени «замороженным».

Польша, как мы уже отмечали, воссоздавалась в качестве «восточного фронта» против Германии, геополитической «прокладки» между Германией и Россией. Кроме того, союзники исходили из необходимости сделать Польшу экономически состоятельным государством (ради чего ей передавались территории с развитой промышленностью, богатые сырьем), имеющим выход к морю как залог независимости (от германо-российского контроля) ее внешней торговли.