Чтение онлайн

— Я тебе поулыбаюсь.

Парень сразу присмирел, поджался, забормотал что-то вроде извинения. А Семен Карпович одобрительно покивал головой и проговорил:

— Хорошо, Константин. Возьми-ка еще ножку от рояля, да посчитай ему ребра. А то уж больно нынче шпана научилась распускать язык, грамотные стали.

Этой ножки от рояля давно уже не существовало. Семен Карпович говорил так, для острастки. Но парень перепугался окончательно, со страхом смотрел на Костю, на Семена Карповича.

— Это при царе можно было, — проговорил плаксивым голосом.

— При царе можно было, — согласился Семен Карпович. — А теперь воруйте на здоровье. Ты, Константин, сведи его потом к Шуре. Пусть снимет отпечатки пальцев. Может не впервой у нас.

Он ушел, поскрипывая корзинкой, а Костя, торопливо дописав показания, сдал арестованного в каземат под стражу. Только после этого бросился бежать за реку. Похоронную процессию он встретил у ворот дома. Впереди, сверкая рясой, болтая кадилом, вышагивал попик. Лицо у попика было сонное и безразличное. Лошадь погонял сам Силантий, мерно раскручивая в кулаке вожжи, шаркая подошвами сапог по пыли. Увидев Костю, приостановился и сказал печально:

— Вот и не стало моей дочки-красавицы, Константин Пантелеевич. Потонула в реке…

Лошадь нетерпеливо потянула вожжи. Заскрипели колеса. Подрагивал на телеге грубо сколоченный гроб. Сучки на досках глядели черными зрачками. Поплыло мимо лицо Насти — желто-зеленое, опухшее, обрамленное волосами, по-незнакомому светлыми. Мелко дрожали пучки полевых цветов.

Тихо постанывая, брели за телегой женщины, старухи — наверное, Настина родня. Мачеха пустыми глазами оглядела Костю, туже подтянула концы черного платка на голове и шумно вздохнула. Рядом с ней вышагивал Петька, странно, по-больному улыбнувшийся вдруг. В конце шли кучкой несколько интеллигентного вида мужчин и парней, девицы в белых блузках и черных юбках — наверное, Настины сослуживцы.

Остановилась на миг та самая, рыжеволосая, что видел в кабинете у Насти. Глаза удивленные и ненавистные даже. Подумал, что уж не его ли виноватым считает девушка в гибели Насти. И еще подумал: «А где же тот парень в желтой куртке?».

Замыкал процессию пьяный, инвалид на костылях, кричавший что-то про германский плен, утиравший поминутно мокрые губы рукавом кумачовой драной рубахи.

Толпа скрылась за поворотом. Он остался один посреди этой пыльной улицы в глубоких колеях от колес телеги, в паутине следов.

«Ну что вы, ну что вы» — прошептал кто-то над ухом. И снова увидел растерянное милое лицо, руки, которые никак не могли вставить лист бумаги в машинку.

«Ну что вы».

Кого она испугалась? Костю или другого человека, которого не было ни в кабинете, ни в губздраве, может даже не было в этот момент и в городе.

Стало зябко и жутко. Показалось, что какие-то глаза смотрят на него сейчас из-за реки, из этих молчаливых и толстых монастырских стен, из поблескивающих куполов, из окон домов, из-за досок погнутых заборов. Солнце легло на голову жарким кольцом — плескалось желтое и дряблое. Опустил на минуту веки и наступившая темнота вроде бы успокоила, заставила вздохнуть облегченно.

24

Прошло несколько дней. Как-то в полдень Костю позвал на улицу Ваня Грахов. Спускаясь вместе с ним по лестнице, посмеиваясь и покачивая головой, стал рассказывать:

— Николай Николаевич мужика с девкой задержал на толкучке. За цикорий драли бешеные деньги. Ну, отобрал цикорий, как у спекулянта. А мужик на дыбы, орал, что жених в розыске для его дочки. Это, значит, назвал твою фамилию, Костюха…

И губастый рот растянулся у рассказчика в широкой улыбке. Тут же восхищенно прибавил:

— А девка хороша. Щеки как свеколкой потерты, бока выгнуты, губки, что малина на кусте… Не то что моя… Ну та что в Сретенском проломе.

Костя отмахнулся, обеспокоенный его словами. Открыл дверь и увидел во дворе Марию, а рядом с ней отца, мельника Семенова. Была Мария и правда что на гулянке — полыхала заревом — в нарядном платье, газовом шарфике, модных туфельках. Заулыбались оба, двинулись навстречу. Мария та, просто глаз не сводя, уставилась на Костю.

— Вот, Костя, — заговорил Семенов, оглядываясь на Николая Николаевича, стоявшего у подъезда, — приехали поторговать малость цикорием на житьишко, так этот гражданин взял и отобрал… У кого отобрал — у трудового крестьянина, у середняка, — уже закричал он и погрозил пальцем Николаю Николаевичу. Тот погасил окурок о дверь и стал виновато пояснять Косте:

— Отобрали и ну ехал бы домой. Спасибо, что еще протокол на предмет тюремного заключения не написали, да за реку не препроводили под конвоем. А он, мол, жених моей дочки тут работает в уголовном бюро.

— Так и надо, Николай Николаевич, — сказал Костя, отводя глаза от Марии, готовой вот-вот упасть ему на грудь. — А то что же, вас, Василь Васильевич, помилуем, а других посадим. Как тогда другие говорить будут? Нас же за это поведут в ревтрибунал.

Перекосилось лицо у мельника. Скинул он быстрехонько картуз и в пояс поклонился Косте. Блеснула под пушистым хохолком потная плешь.

— Спасибо вам, господин Пахомов, за подмогу, от всего сердца спасибо.

А натянул картуз и разогнувшись, завопил, точно резаный поросенок:

— А как только будешь в селе, чтобы ноги твоей сыщицкой не было возле моего дома. Вилами пропорю иль помоями оболью. Идем, Марья…

Он дернул дочь за руку и та, все еще растерянно глядевшая на Костю, скривила некрасиво лицо. Возле ворот оглянулась еще раз — заплакала, да так, со слезами, и пошла по улице.

— Верно что ли невеста? — с любопытством спросил Николай Николаевич. — А я им не поверил. Потому что недавно ты насчет Настьки так ли расстроился. Знал, может быть и прошел мимо. Потому что теперь чего доброго расстроится семейное дело.

— Так и надо, Николай Николаевич, — опять сказал Костя, рассеянно продолжая смотреть на ворота, точно ждал, что вырвется Мария из рук отца и прибежит к нему. — Незачем жалеть, денег у него и так хватает. В богачах сельских у нас считается. Никакой он не середняк…

— А девка хороша, — забубнил снова восхищенно Ваня. — Не зевай, — подтолкнул он в бок Костю, — догони, недалеко, чай, ушли.

Костя кивнул головой и послушно пошел к воротам. Но думал не о Марии, а о Насте. Сильнее чем в день похорон охватила его тоска. Эта тоска погнала по улице, привела в чайную. Увидев, его Иван Евграфович вытянул шею из окна кухоньки, готовый по одному знаку бежать к нему. И также неожиданно Костя повернулся и хлопнул дверью. Купил билет в электротеатр и тут же пошел обратно мимо изумленной билетерши. Эта длинная и путаная дорога по городу вывела его на берег Волги. Разделся, бросился в воду вниз головой. Несколько быстрых взмахов и тело скрутило неведомой силой, потянуло вниз в зыбкий холодок. Рванулся вперед с силой и водоворот остался где-то позади. А вот она не смогла так. Может напугалась или ноги свело судорогой… Вздрогнул от глухого гула в небе за рекой. Как-то почернело кругом. Он выбрался из реки, оделся, тревожно оглядывая сгущающиеся над городом грозовые облака. Пошел через горячий, как зола песок, потом побежал к пристани, потому что начали бить ему в лицо первые капли дождя, крупные, как ягодины. На пристани пристроился под крышей, навалившись на деревянные затертые локтями поручни, засмотрелся в воду. Плыла в ней муть, обрывки бумаги, вспыхивали светлые пузыри, лопаясь, как проткнутые невидимыми иголками. И все не проходила грусть, на душе было черно, как в этой глубине, погубившей Настю — черно и пусто.

Над городом с новой силой загремели раскаты. И вдруг как опрокинулось огромное ведро: хлынул ливень, погрузив все вокруг в серый сумрак. Вода с шумом бежала по улицам, хлестала с крыш. Одинокие прохожие прыгали зайцами в подворотни, неслись к пристани, подбирая штаны, юбки, платья, закрываясь кто чем мог. За все жаркое лето девятнадцатого года отливало небо свои слезы земле.

Кто-то встал рядом с ним. Оглянувшись, узнал Нинку-Зазнобу, выдыхающую шумно, в мокром, прилипшем к телу платье. Выжимала его — вода из-под кулаков сбегала ручейками. Улыбнувшись, сказала: