Чтение онлайн

«Просто было с ней познакомиться. Надо же так смотреть».

Вскоре, уже с агентами, он поднимался снова по гнилым ступенькам. Все в квартире было как и тогда — кровать, матрац, стол и на нем еще не остывший самовар, куски жареного мяса на сковородке, малина в чашке, печенье, бутылки. Валялись опрокинутые в спешке стулья. Банда вместе с женщиной исчезла. Лежал лишь у порога на животе, раскинув ноги, с окровавленной головой Зюга.

— Недавно приблудился он к Моргалке, — пояснил Ярову один из жильцов. — Поторговывала она кой-чем и его заставляла. Вроде как на побегушках. Да еще есть у нее два мальчишки, Толька с Колькой. Нет их в доме пока, куда-то сбежали, может к пакгаузам по вагонам шарить. Тоже посылала с товаром. А какой товар, мы не знаем. Дело такое — у нее мужиков немало темных водилось по знакомству. Прирезали бы, коль интересоваться стали. Любопытных в нашем доме не любят.

Яров перевернул Зюгу, низко склонился над ним, как прислушиваясь к хриплому дыханию:

— Кто это тебя, Павлуха? — спросил участливо и с жалостью.

Зюга открыл второй глаз, не залитый кровью, осмотрел молча и агентов и жильцов, толпившихся в дверях, в коридоре. Узнал Костю и дернулся в руках Ярова, заговорил что-то непонятное.

Канарин подал Ярову бинт — он ловко и быстро перетянул голову Зюге. Потом попросил налить воды. Приподняв парнишку, чуть не силой влил воду в рот и смотрел участливо с жалостью. Ласково погладил по щеке, но ничего не сказал ему, а велел Канарину с Граховым отвезти в больницу. Жильцы, стоявшие у дверей, колыхнулись, когда Зюгу подняли, понесли в коридор.

— Чем-то тяжелым двинули, — заговорили между собой, — может, и молотком или наганом. Уж чего он им встал поперек дороги.

— А много ли и надо было. От плевка бы свалился, заморыш такой.

— Знаешь как говорят: слезала барыня с печи, а ветер навстречу…

Слова словно жгли затылок и как там, в Фандекове, грудью пошел на толпу, отступившую почтительно перед ним. В коридоре, пропахшем сыростью и затхлым, ощупью нашел для себя укромное место. Им оказалось отхожее место — маленькая будочка, в которой стоять можно было лишь согнувшись. И здесь, прижавшись к стене, заплакал беззвучно. В этих слезах было все: и горечь, и усталость от прошедших двух месяцев изматывающей работы, и жалость к расстрелянным в Фандекове, к утонувшей Насте, к брошенным в колодец и к Зюге. Подумать только — сиди он сейчас и смотри на «Бесприданницу» в городском театре на этого чудака, который кидает меха в грязь под ноги какой-то, тоже видно чудной девушке и цел был бы этот парнишка, совсем недавно певший песню на пароходе про шалманы.

Сквозь щели в тонких досках слышны были голоса в коридоре, внизу на дворе повизгивал «Джек» и его о чем-то уговаривал старик Варенцов. Вот он закричал кому-то:

— Черта тут найдет собака. Видно, все в разные стороны разбежались, да и дождь. Смылись, перепутались следы. Одна грязь да вода кругом.

— Эй, Пахомов, — позвал из коридора Яров, — куда тебя нечистая сила унесла?

Костя вытер лицо рукавом и выбрался из будочки, пошел к выходу, где чернела в пляшущих языках пламени ламп маленькая фигура. Стоял Яров у лестницы в окружении толпы, с заложенными за спину руками.

— Живот, что ли, прихватило? Или пошарил, не спрятался ли кто? — спросил, когда Костя подошел вплотную. — Смылись они. Ну да, все равно ничего.

Он обнял Костю за плечи, повел вниз, жарко дыша в ухо словами:

— Теперь прояснилась зато обстановка. Они в городе, где-то захоронились снова. Значит, и продукты тоже где-то хранятся, — так я понял. Видно, ждут выгодного времени. Приказал я всем агентам выйти в ночной обход города. И ты давай, на вокзал и пути.

Он неожиданно замолчал, вглядываясь искоса в понурого Костю, спросил строго:

— А ты что скис? Зюгу жаль?.. Ну, что поделаешь, — добавил со вздохом, — повезли Канарин с Граховым, а уж кого привезут, не знаю, не ручаюсь. Пролом черепа тяжелым орудием, скорее всего рукояткой нагана.

— Уйду я. Ведь как бы не я…

— Кабы не я, — грубо передразнил его Яров. — Что кабы не ты… Твое дело очищать Советскую Республику от всякой сволочной гниды вроде Артемьева. И в этом деле не до слюнтяйства, Пахомов.

— А почему я это должен? — вырвалось у Кости. — Я бы тоже мог колеса точить или у ткацкого станка…

Яров повернул его к себе, даже в полусумраке увидел зверский оскал на замшевом лице. Заговорил задыхающимся голосом. Казалось, сейчас прорвется этот голос на тонкий и жуткий вой:

— А почему я, простой парень-студент, должен был чуть ли не с первых дней мировой войны надеть шинель? Потому что партия послала… Потому что надо было. Почему я гнил заживо в вонючих окопах вместо того, чтобы сидеть и читать ученые книги, почему лез на проволочное заграждение под немецкими пулями?! Вся юность прошла в арестных домах, да там на фронте, да теперь на революционном посту… Не знаю, что такое женские губы, не обнимал ни одну девчонку — все потому, что как в поезде, все на ходу… А жизнь-то проходит. Моя жизнь, единственная. Потому что кто-то должен жертвовать собой ради других. Потому что не дяде заморскому, а нам самим все это надо делать, Пахомов. И если ты хочешь, чтобы победила революция рабочих и крестьян, ты должен это делать, не задавая мне больше таких слюнявых вопросов.

Он снова положил Косте на плечо руку, и они пошли по переулку к пустырю, где посверкивали выстрелами папиросные вспышки.

28

Из ночного обхода агенты привели задержанных — не имеющих документов, просто по подозрению. Камера снова наполнилась гулом, говором, смехом и плачем, руганью и даже потасовкой.

Полагалось знать, кого задержали: может, среди них попался разыскиваемый преступник. Потому Костя зашел в камеру, с порога зорко разглядывая арестованных, их лица, серые в бледном свете, брезжущем сквозь решетчатые окошки. За барьером на скамье сидели, тесно прижавшись друг к другу, два русых парня с косыми проборами, в гимнастерках. Как два солдата, вернувшиеся с войны. А на самом деле два известных вора-громилы Хобкин и Тучков по кличке «Хомут». Еще в прошлом месяце Семен Карпович отобрал у них на вокзале чемодан, в котором лежали два долота, ножовка, ключи от кладовых. Тогда отпустил их, потому что не было причины гнать в уголовную милицию.

Завидев сейчас Костю, оба вскочили, заговорили, перебивая один другого:

— Эй, начальник, за что «помели»…

— Спали, как люди.

Отмахнулся — разберутся Яров или Струнин: за дело пригнали или понапрасну. Перешагнул двух беспризорников в драных пиджаках. Уткнулись носами в пол, посапывая сладко, бормоча что-то во сне. Ноги босые, в ссадинах, лишаях подогнули, руками обнялись. Видно, два закадычных дружка. Два других беспризорника, сидя на полу, ругались злобно. И слышалось вперемежку:

— А ты у меня «рыжие бока» спер в пасху, не помнишь?

— А «шпилера» я тебе так, что ли, сунул?

Знал теперь Костя, что «рыжие бока» — золотые часы, шпилера, хемычи — это орудия воров-домушников. Еще один беспризорник, полуразвалившись, посапывая, ухватил Костю за сапог.

— Эй, парень, дай папиросу…

Не получив ответа, цыкнул презрительно себе на штаны, замурлыкал песню, в которой «ехали с громки скокари, парни в лаковых сапожках»…

Открыл глаза привалившийся к стене пожилой мужик с опухшим и синим, как у задушенного, лицом, обросший бородой. Может, и просто бродяга, а может, какой бандит или белогвардеец, чтобы не опознали, нарастил волосья на щеках, на широком, как каблук сапога, подбородке.

Возле печи, на скамье, там, где когда-то сидела Нинка-Зазноба, расположились женщины, больше молодые да красивые, некоторые с накрашенными губами. Они лениво зевали и тускло улыбались, заученно щурили на Костю глаза. Руки были привычно сунуты в рукава плащей, кофт, блузок. На ногах одной из них были надеты модные туфли, как видно агенты взяли ее с какой-то пирушки. Женщины тоже, оживились, увидев его, стали клянчить папиросы:

— Хотя бы одну на всех, начальничек.

Одна женщина сидела поодаль, отдельно от всех. Была в осеннем саке, кашемировом платке, ботах на босу ногу. Казалась спящей, покачивалась мерно из стороны в сторону. Костя подошел к ней, положил руку на плечо. Она подняла голову, и он увидел крупные и черные навыкате глаза, под ними вздрагивающие мешочки, пухлые, слегка подкрашенные губы. Вот так встреча!