Чтение онлайн

Куда пойдешь и где дадут

Вору бездомному приют?

В шалмане, в шалмане…

Почему-то теперь вместо пустынного двора привиделся клуб милиционеров и тот певец с черным бантом под подбородком. Только лицо у него было Зюги. Стоит Зюга и поет под тихий плач скрипки. А сзади будто бы даже Семен Карпович шептал с завистью:

— Все же Яров вывел в люди Зюгу. Человеком сделал…

Кто-то, прервав мысли, вошел на крыльцо, тяжело стал подыматься по лестнице. Он, Семен Карпович. Сейчас откроет дверь, повесит фуражку на крючок, перекрестится на иконы, облизнет губы и скажет Варваре, наверное:

— Ну-ка, Варвар, неси что есть для православного человека…

Нет, разные они все же. И коль идти если с Семеном Карповичем, вечно будет это вот: двор, пропахший перед дождем гнилым мусором, скрипучая лестница, иконы, воры, брань женщин. Идти с Яровым — встретить новых интересных людей, увидишь новые города, какая-то ждет другая жизнь их, агентов розыска.

Помотал тут Костя головой, прогоняя наплывающие в глаза видения неведомой и необыкновенной жизни. И опять потянулись длинные, как версты, минуты. Опять лишь стена каретника да крыльцо, на которое никто не хотел ни подыматься, ни выходить. Раза два, не выдержав, вскакивал, принимался ходить из угла в угол. Все его теперь раздражало: и скрип половиц, и тиканье стенных часов, и звон посуды в буфете от его топанья, эти сундуки, стулья, стены, оклеенные обоями, потемневшие повсюду, продранные кой-где. Тянуло из протопленной печи похлебкой из воблы. Хотелось есть, а надо было ждать Александру Ивановну.

Чудилось какое-то движение во дворе, похожее на стук, на скрип шагов по песку, хруст копыт Силантьевой лошади, и бросался к окну, охваченный волнением. Никого не увидев, бессильно валился плечом на стену, с наслаждением и поспешно закрывал глаза, погружаясь на минуту в сладостную полудремоту. Хотелось заснуть, глаза слипались от напряжения. А тут еще поползли во двор сумерки. А с ними привычно двинулись в «дом сыщиков» жильцы — захлопали двери, заскрипела лестница, заскрипели доски на потолке под грузными шагами соседки, какой-то конторщицы. Стали просачиваться голоса, потянуло чем-то съедобным, наверху грохнулось что-то, наверное, рассыпались из чьих-то рук дрова. Чья-то тень проплыла за стеклом. Это Николай Николаевич пошел за ворота с ведром. Наверное, послала его жена за водой из реки или же на колодец, где он играл в городки с мальчишками.

И уже загорались керосиновые лампы, а то и свечи. Окна соседних домов заплывали желтизной. Упали в огороды, как ножницами вырезанные, светлые круги, в небе заблистали звезды. Вот здесь, в какой-то момент, Костя не выдержал. На минуту прислонился лбом к оконной раме и закрыл глаза, забылся коротким тревожным сном. Спал, но слышал скрипучий звук, тяжелые шаги с подшаркиванием, и рука легла ему на плечо, тряхнула. Вскочил, как ошалелый, собираясь увидеть карие глаза под нахмуренными бровями, тонкие бескровные губы, фуражку с инженерскими молоточками. Но увидел сухое лицо Александры Ивановны. Не сняв своего длинного пальто, платка — стояла она около него и осуждающе качала головой.

— Спишь, Костюха, а двери открыты. Неровен час забежал бы жулик и унес, что приглянулось. Хоть и не ахти барахла, а наживала…

— Уж и сам не знаю, как получилось, — стал оправдываться торопливо. — Только что пришел, да притомился видно.

Про себя подумал: «Ну-ка, Яров бы увидел».

— Закрыл бы двери и спи на здоровье, — наставительно проговорила Александра Ивановна и пошла в свою комнату, расстегивая на ходу пуговицы пальто. — На базаре была — картошки там навезли много. Все полегче будет теперь. Пришла домой, вхожу — батюшки мои — с сыщиком живу, а обокрали бы. Ну, виданное ли это дело. Пальцем бы показывали на меня…

32

К десяти отправился встречать Ярова на край улицы. В бурьяне, хрустящем как солома, отыскал удобный валун и присел. Ледяной холодок камня охватил тело и тем острее стало ощущаться дыхание вечерней реки. На другой стороне город подымался в небо диковинными холмами. Когда луна уходила за облака, похожие на завитки овечьей шерсти, город становился черным. Черным и вымершим. Но вот снова невидимый маляр огромной кистью с маху проводил по стенам домов и монастырей, башенкам церквей, крышам, аркам ворот — и тогда все блестело, сияло, переливалось. Тогда ложились на воду молочного цвета круги, вырезались четко из мрака лодки и застывшие фигурки рыбаков, даже можно было различить синий пар табачного дыма. Испуганно крикнул со станции маневровый паровоз. Эхо утонуло в воде, затаилось в бурьяне, в огородах.

Было спокойно, под стать сельской тишине, и Костя с какой-то опаской и напряжением ожидал, что вот сейчас там, на мосту, звонко запоет под каблуками деревянный настил, запоет и с грохотом расколет тишину. Но Яров появился совсем с другой стороны, от фабрики.

— Ну как? — негромко спросил он, едва не бодая козырьком своей инженерской фуражки.

— Да вроде бы кто-то есть, — поднявшись с камня, тоже вполголоса ответил Костя. — Оглядывается Силантий, когда в дом заходит. Неспроста, наверное…

— Неспроста, — как-то радостно согласился Яров, — что-то неладное.

— Наверное, неспроста, — тоже проговорил и Ваня Грахов. С ними пришли Петр Михайлович, три милиционера — все в шинелях, папахах, с винтовками в руках. Все трое похожие один на другого — худые, с черными лицами, молчаливые.

Они двинулись вдоль заборов в полной тишине. Лишь раз звякнул приклад винтовки у кого-то из милиционеров. Шмыгнул носом звучно Ваня Грахов да шепотком один из милиционеров высказал удивление насчет того, что ни одна собака не тявкает. Уж вроде бы они должны учуять чужих на улице

— Какие тут собаки, — негромко сказал Петр Михайлович, — передохли поди-ка…

Только во дворе «дома сыщиков» тревожно забилось сердце у Кости. Только сейчас, хрустя песком, подумал о том, что в доме может ночевать сам Артемьев. Поднявшись на крыльцо, Яров приказал Петру Михайловичу и милиционерам:

— Давайте к сараю и каретнику, а мы в дом.

И постучал рукоятью в дверь, а постучав, приложил ухо к замочной скважине, прислушиваясь чутко. Ответила долгая тишина. Выплыла снова луна, озарила «дом сыщиков», каретник, огороды, уходящие к реке темными оврагами. На той стороне загрохотали колеса подвод по булыжнику — или везли продовольствие для красноармейцев, или отправился на станцию к санитарному эшелону транспорт.

Яров постучал еще раз, теперь что есть силы, как вколачивая гвозди. При этом тихо пробормотал ругательства. Вот теперь за дверями послышалась возня и голос Силантия с тревогой спросил:

— Кого там принесло?

— Из угрозыска, — закричал Яров. — Отворяй живо. С обыском.

Силантий помолчал, как будто ему перехватило сразу горло от испуга. Слышно было, как скрипят доски в сенях. Потом проговорил нерешительно:

— А ордерок на обыск есть у вас? Мало ли, может быть вы грабители…

— Найдем и ордерок, — опять нетерпеливо закричал Яров. — Не тяни время, а то выломаем дверь. Это нам недолго, да не хитрое дело…

— Одну минутку тогда, — попросил Силантий, — мне надо одеться.

Яров снова прижался ухом к бревну. Костя последовал его примеру и услышал в доме беспорядочную возню, голоса и быстрый стук о стену.

— Кто-то ночевал, — удовлетворительно заметил Яров. — Ну, держись фронтовики. Будет вам работа сейчас.

И точно — вдруг раздался пронзительный крик Петра Михайловича: