Чтение онлайн

Дочь наша этому богоугодному делу дала очень неплохой почин. Занявшись после переезда в Можайск "облагораживанием" уезда, она придумала и весьма забавный способ повышения урожайности полей. Дороги-то ведь крестьяне не только в Подмосковье прокладывали – и Машка направляла можайцев "оказывать братскую помощь" дорогостроителям Черноземья. Чернозем же – это сплошная грязь в дождливую погоду, а дороги требовались "всесезонные", вот можайцы со строящихся дорог этот чернозем и убирали. Аккуратно складывали его в кучки, а затем грузили эти кучки в вагоны…

У дочери нашей уже выработалось четкое убеждение "все хорошее делай себе сама" – и она научилась этот тезис внедрять в головы "подчиненных". Не пинками – убеждениями. Еще году так в седьмом она "убедила" довольно много крестьян в Можайском и соседних уездах, что "совместный труд для общей пользы облагораживает" – и, пользуясь, правда, как "админресурсом" (в части "добычи" главным образом отходов коксового производства) так и "личным обаянием" (в плане уговаривания инженеров придумать что-то ей нужное) выстроила узкоколейную дорогу сначала от Можайска до Калуги, затем продлила ее до Ельца и Старого Оскола, а в девятом году рельсы дотянулись уже до Харькова и начали продвигаться к Полтаве. Рельсы – вообще восьмифунтовые – и крепеж она брала со своего "плавучего" заводика, куда еще раньше проложила дорогу от Старого Оскола, саму дорогу клали мужики практически "за прокорм": ведь из-под Калуги в уезды везли "почти бесплатный" уголь для отопления, а из "подальше" – "наверняка Мария Петровна знает что там нужного взять можно".

Хотя бы зерна в голодный год: по ее просьбе Никита Константинов разработал и изготовил специальные вагоны-"зерновозы", а на Кутаисском "телегостроительном" заводе с ее подачи начали производство "зерновозных" прицепов-самосвалов к тракторам. Но пока зерна нет, в них можно и земличку возить. А километр "сельской дороги" в Черноземье – это до сорока гектаров "черноземных" полей уже в Подмосковье – при том, что километр этот сотня мужиков строила менее чем за две недели.

Дочь наша снова превратилась в знакомую уже мне "руководительницу высшего звена". Принципиальным отличием ее от известных мне по будущему "эффективных менеджеров" было глубокое знание предмета. Машка, вероятно из-за голодного детства и необходимости заботиться о немаленьком семействе, вникала в любую поставленную перед ней задачу. И вникала достаточно глубоко – это, видимо, вложенное еще Петром Векшиным понимание того, что "много знаешь – сыто ешь". Причем вложенное в формате "знаешь и умеешь", так как абстрактное знание мало плодотворно. Но главным, с моей точки зрения, было Машкино понимание, что человек сам всего знать не может, и она по любому возникавшему перед ней вопросу сначала собирала специалистов, выслушивала их мнение (часто – несколько противоречащих друг другу мнений), а затем принимала окончательное решение. Но если решение вдруг оказывалось неудачным, то она никого не наказывала, о неудаче народ оповещала, снова собирала специалистов – и добивалась того, что ей требовалось. Всегда добивалась.

На бесплодных полях Можайщины и соседней Звенигородчины, тоже попавшейся под Машкину "горячую руку" даже пять сантиметров чернозема – великое дело. Настолько великое, что уже со второго года подобного развлечения мужики сами чуть не в драку записывались в "дорогостроители", причем даже платы деньгами за работу не требовали, за прокорм работали! Ну и за землю для своих полей, конечно. Но главное – Машке народ стал доверять абсолютно, и я совсем и не удивился известию о том, что в уезде единоличников не осталось практически совсем еще пару лет назад. И не только в Можайском и Звенигородском уездах: все же дочь наша потихоньку сферу своей бурной деятельности территориально расширяла. Сначала на соседний Рузский уезд, а затем – "захватила" почти половину губернии: Клинский, Волоколамский и Верейский уезды, и там тоже народ в колхозы пошел почти полностью.

На восток от Москвы тоже народ особо выпендриваться не стал: там и земля была не лучше, и крестьян все же гораздо меньше. Потому что как-то исторически на востоке губернии большая часть земель оказалась в поместьях, а они за несколько лет в основном отошли в казну – большинство за "долги по налогу", а прочие были выкуплены, причем "принудительный выкуп" пришлось применить не больше полудюжины раз. И на казенной земле именно колхозы и создавались, так что немногим оголодавшим единоличникам осталось лишь присоединиться к уже существующим – и демонстративно "сытым" – хозяйствам.

Но самым большим, по моему мнению, Машкиным достижением стало строительство нескольких весьма непростых заводов по выпуску очень специальной техники. Ведь выкопать землю с дороги – дело несложное, а вот погрузить ее в те же прицепы, перегрузить в вагоны, затем вагоны разгрузить, землю по полям растащить – в десятки раз более трудоемко. Вдобавок вместо чернозема на дороги нужно было насыпать земли хотя бы из отвалов карьеров и шахт – а это и вагоны, и самосвалы… телеги-самосвалы в основном. Так что дочь наша собрала "умных людей", и те придумали шнековый грунтопогрузчик (перед которым пускался обычный трактор с плугом), тракторный прицеп-грунторазбрасыватель, еще кучу всякой техники – и построили заводы, где все это стало массово выпускаться. Ведь даже Московская губерния – очень немаленькая, лопатами все проделать работы лет на сто наберется…

Для всей этой техники требовались моторы – и они появились. Восьмицилиндровая версия "газовского" мотора (рядная) начала довольно быстро производиться на специально выстроенном Гжатском моторном заводе. Сначала для "узкоколейных локомотивов" (поскольку дизелей для них еще не хватало) – но мотор-то, если он уже есть, можно много для чего применить. Правда Гжатск вроде как располагался "вне пределов подведомственной территории", но, вероятно, он остался единственной "свободной площадкой в радиусе доступности" после начала строительства всех прочих "землеустроительных" заводов в Верее, Рузе, Боровске, Малоярославце, Волоколамске…

Для меня осталось совершенно непонятным, что Машка пообещала Степану Рейнсдорфу, который не только сам мотор спроектировал, но и перевел на Гжатский завод четырех своих инженеров и почти сотню опытных рабочих. Но станки она самостоятельно закупила в Германии и Швеции, оплачивая поставки с выручки Можайского электролампового завода. Выстроенного опять-таки горожанами и крестьянами из окрестных сел: умеет дочь наша народ уговаривать "делать себе хорошо"…

На самом деле даже не так: Машке народ просто верил. Не весь, конечно – но сейчас уже все поверят: дочери я про грядущую засуху рассказал, естественно – и она, посоветовавшись с агрономами, почти все поля на этот год засеяла луговыми травами, бросив колхозников на огороды (расположенные поблизости от рек, так что их поливать было в принципе несложно… пока реки эти до дна не вычерпаны, конечно). И крестьяне в ее колхозах голодными не останутся, ну а те, кто Машке еще не верил – теперь точно поверит…

А засуха – она много чему способствует, например – сильному обмелению рек. Еще более например – Днепра, что сильно упрощает строительство плотины. Но засуха кончится – и Днепр тот же затопит к чертовой матери кучу очень даже плодородной земли, а ее все же жалко. Но если уже и технология отработана, и техника нужная есть… Мало, конечно, техники, однако трудолюбивых мужиков – много. И если дать этим мужикам лопаты, то плодородие можно просто перенести в другое место. А дополнительных узкоколеек можно и за мой счет настроить.

В общем, вся страна в едином порыве бросилась в колхозы… то есть далеко не вся, конечно, и только кое-где – но мне хватило этого чтобы узнать, сколько же в стране всякой разной мрази.

Когда будущий колхозник получал обещанный "гарантированный прокорм", то он чаще всего оставлял его жене и детям, а сам убывал на "стройки века". Но оставшиеся "не колхозники" почему-то такую "несправедливость" вытерпеть не могли – и поначалу в основном просто грабили "зажравшихся соседей". Я, конечно, тоже слегка поучаствовал в "усилении классовых противоречий", запретив выделенным пайком делиться с кем бы то ни было – но халявщиков я кормить не собирался даже опосредованно. Так что пришлось издать еще один указ и по уездам спустить циркуляр "О мерах по защите колхозного крестьянства". Ну а так как начальниками уездной администрации давно уже стали минимум подполковники, а чаще все же полковники – командующие, кроме собственно уезда, еще и уездным гарнизоном, колхозников защитить получилось так, что грабежи в основном прекратились. Просто в случае грабежа приезжала специальная "следственная комиссия", проводили "оперативное дознание" – а затем всех лично в грабеже участвующих тут же вешали (как правило, на собственных воротах) – если ограбленным были нанесены увечья, или же отправлялись на "спецкаторгу для грабителей" если грабеж обошелся без жертв. А семья грабителя отправлялась поголовно куда-нибудь подальше, как правило за Байкал. Ну это если в семье оставались взрослые – детей же распределяли по училищам в маленьких городках, но тоже подальше от родной деревни.

Повесили народу не очень много, как правило хватало одного случая на пару-тройку смежных уездов… разве что на Тамбовщине пришлось чуть не каждую волость отдельно приводить в чувство… точнее, с Тамбовщины вести до Москвы быстрее всего дошли, а упёртый народ собрался в полосе от Тамбова до Екатеринослава, захватив часть Воронежской губернии (совсем слегка), затем Харьковскую, Полтавскую и Екатеринославскую до Днепра. Меня же поразило то, что грабежом чаще всего занимались не подыхающие с голоду бедняки, а чуть ли не самые зажиточные крестьяне. Бывшие кулаки, которым моя земельная реформа резко поубавила возможность грабить соседей "легально"… Причем они не сами, естественно, грабить ходили – отправляли "на дело" своих батраков. Так что пришлось писать еще один указ, и служащим уже ведомства Бориса Владимировича Штюрмера пришлось еще раз пройтись по деревням и селам, еще раз – и гораздо более тщательно – провести расследование каждого случая (включая не только грабежи, но и угрозы), после чего некомплект шахтеров на Груманте и в Воркуте закончился. Не сказать, что все это сильно прибавило мне народной любви, однако теперь крестьянин в колхоз шел без особой боязни.