Чтение онлайн

Пузыревский – как раз закончивший постройку канала из Волги в Москву-реку – туда отправил всю освободившуюся технику. Которой он – постаравшись Московский канал этот выстроить за год (и выстроивший его меньше чем за полтора года) – набрал довольно много. Однако техника техникой, но копать на Ишимском канале было очень много чего, так что и лопаты там более чем полезными оказались. А к лопате же должен человек прилагаться, и с одной Волыни на стройку отправилось за семьдесят тысяч мужиков. А всего там работало чуть меньше двухсот тысяч человек, и народу все равно не хватало. Но больше там просто разместить было негде, и так балки-времянки чуть не со всей страны туда везли, да и ставили их там в два-три этажа.

Как сказал сам Нестор Платонович, такой стройки он еще не видел. Понятно – такой вообще никто не видел: чтобы только землю вывозить была проложена восьмипутная железная дорога. Узкоколейка, понятное дело, но картина все равно впечатляла. Я своими глазами видел, правда на фотографиях. Хотел вживую посмотреть, но – дела…

И дела вроде назревали серьезные, а я – впрочем, как и всегда – был еще не готов. Не успевал я все нужное в срок сделать. Тем не менее попробовать стоило…

Николай Егорович, после того как за неожиданным гостем закрылась дверь, оглядел сидящих за столом и тяжело вздохнул. Не то, чтобы он был сильно недоволен или удивлен случившимся – за собой он знал свойство не замечать иной раз вещей даже совсем уж очевидных, но его удивило то, кто это заметил.

– Ну что скажете? – Николай Егорович повернулся к дочери, но ответа он более ожидал он Бори.

– Я не знаю – ответила дочка. – Я подумаю, а вы пока узнайте, что же ему от Бори надо.

Вообще-то канцлер заявился "в гости" совершенно неожиданно, безо всякого приглашения. Просто постучался в дверь – и, даже не испросив позволения, прошел в столовую, вместе со своей девицей прошел. Девицу эту Николай Егорович уже видел не раз, и она всегда молча становилась где-то в углу, никогда не принимая предложений присесть или чем-либо перекусить. Так она поступила и в этот раз, а вот канцлер приглашение присесть к столу принял.

Самому Николаю Егоровичу этот какой-то заводной молодой человек даже нравился: тот пожертвовал Училищу очень немалые деньги, даже выстроил за свой счет три больших учебных корпуса, оснастил прекрасные лаборатории и – что было более всего удивительно – выстроил неподалеку огромное и весьма удобное для проживания и учебы общежитие студентам. Да еще постановил тем, кто хорошие успехи в обучении имеет, денег за учебу приплачивать – из его же средств.

Что же до окладов преподавателям… Николай Егорович не бедствовал, но лишних денег не бывает, и дочь порадовать обновками или просто приятными подарками стало невпример проще. Так что ожидал Николай Егорович опять каких-то приятных новостей по поводу Училища – но ошибся. Да как ошибся!

– Я, конечно, извиняюсь за визит без приглашения, но дело в некотором роде срочное, и я надеюсь что узнав все в деталях вы меня простите. А дело у меня будет к вам, уважаемая Елена Николаевна. Видите ли, по совершенно государственной нужде я должен сделать Борису Николаевичу предложение, от которого он постарается отказаться. И постарается он, поскольку предложить я ему должен работу весьма далеко от столицы, а он уезжать категорически не согласится поскольку любит вас и не желает с вами расставаться. Поэтому я официально попрошу у Николая Егоровича вашей руки для Бориса Николаевича, а вы если и не согласитесь с моим сватовством, то по крайней мере пообещайте господину Юрьеву, что пока ему не откажете. И примите в качестве компенсации за неудобство расставания – хотя и временного – с этим молодым человеком телефонный аппарат, с помощью которого разговоры между вами станут столь же простыми, как и разговор… скажем, здесь, за столом.

– Позвольте, господин канцлер…

– Николай Егорович, я хочу еще раз подчеркнуть, что я ничего не требую и ни на чем не настаиваю. Просто некоторые молодые люди обладают повышенной стеснительностью – а мне, к сожалению, приходится вносить может быть избыточную ясность в вопросы, касающиеся исключительно этих молодых людей. В интересах Державы – я и сам чувствую себя весьма неловко, но работа у канцлера такая. О деталях предложения я хотел бы поговорить с Борисом Николаевичем завтра, если вы найдете пару часов времени.

– Я? Да, безусловно найду. А когда вам будет удобно?

– До четырех у вас занятия… скажем, в четыре пятнадцать вас встретит возле Училища вот эта милая дама. Или, если у вас терпения не хватит, можем договориться на восемь утра, тогда к вам домой заедут в половине восьмого. Что выбираете?

– Наверное, с утра будет лучше.

– А вас, Николай Егорович, я попрошу этого юношу вопросами после не пытать: немного погодя я и с вами обстоятельно побеседую по тому же поводу. Но поскольку вопрос касается государственной безопасности… то есть разработки вооружений для армии… А сейчас – прошу простить, мне пора.

– Юношу! Можно подумать, он сам много старше – Боря выплеснул недовольство как только дверь за гостем закрылась.

– Не старше, Боренька, а взрослее. Гораздо взрослее. Ну, что скажете?

Год двенадцатый начался очень весело: каждому ребенку до десяти лет во всех "соцгородках", как назывались теперь рабочие городки, и в колхозах Дед Мороз сделал на Новый год царский подарок. Специально изготовленный картонный кузовок с красивой картинкой, а внутри – небольшая пачка печенья, сладкие вафли, горсть разных конфет и мандарин. И подарок был именно царским: официально мандарин в довесок к конфетам от деда Мороза в кузовок был добавлен императором. Я же обещал Николаю, что вспоминать его будут добром – а уж мандаринов я и сам добавить могу. Отечественных мандаринов, правда, на всех не хватило, но завез недостающее из Испании: нужно доставлять детям радость.

И взрослым – тоже. Просто не помереть с голодухи – это уже радость сама по себе, а отъесться за зиму – радость уже огромная. Отъедаться у меня смогло почти два миллиона человек. В смысле жрать от пуза – правда, при этом еще и работать изо всех сил, но ведь жрать же, да и семьи свои досыта кормить! Хотя…

Слава горько плакал из-за того, что практически подготовленные работы на четыре с лишним миллиона человек выполнять было некому: поработать крестьян возжелало гораздо меньше чем пожрать. В утешение я рассказал Славе анекдот про спор котов "кто из них ленивее". Тот выслушал, грустно прокомментировал:

– Если бы они просто орали… Ты знаешь, наверное стоит отменить земства вообще. А то они наладили кампанию по сбору средств в помощь голодающим, кормят крестьян просто так… мужики и рады, что ничего делать не нужно: ведь их и так кормят. А у нас – работать надо, и мужику лучше впроголодь на печи валяться чем "на казну горбатиться".

– Энгельгардт верно сказал что русский мужик ленив, жаден и глуп. Я сам постоянно чувствую свое происхождение от этого мужика: делать ничего не хочется, еще хочется всего сразу и побольше – и только осознание того, что это и есть величайшая глупость удерживает меня от поддавания первым двум соблазнам. Но ведь своих мозгов мужику не вставить – так что пусть объедают земцев дальше. А ты – ты просто вычеркни земства из любых планов на финансирование. Государство – не дойная коровка, пусть они финансы с откормленных ими мужиков выбивают.

– Ну а мне-то что делать? Планы – есть, а выполнять их – некому.

– Не переживай. Весна настанет – и будут у тебя люди.

– И откуда?

– От верблюда. С двадцатого февраля мужик к тебе потянется. Правда, пока в основном молодежь, восемьдесят девятого-девяностого годов… нет, девяносто первого-второго. Пара миллионов потянется, а еще четыре потянутся начиная с середины сентября.

– Поясни.

– Армия, обязательный призыв. Весной наберем парней лет по восемнадцать, они за лето пусть отстроят жилье, а осенью уже крепких мужиков призовем. И первую очередь тех, то не выплатил натуральный налог на землю: пусть отрабатывают… пока только пеню, сам должок держава прощать не намерена.