Чтение онлайн

— Ты должен был сказать: «я уверен». Кажется, я свыклась со своей новой биографией больше, чем с настоящей. Жаль, что нельзя было остаться госпожой Барковской. — Евгения подбоченилась по-испански и, подхватив юбки, двинулась к Шарлю, напевая:

«Любовь свободно мир чарует,

Законов всех она сильней.

Меня не любишь, но люблю я —

Так берегись любви моей…»

— Как тебе это? Кажется, занятия с мсье «секретным музыкантом» не прошли впустую. Теперь я вполне могу свалить с ног одним пением хоть самого короля Альфонсо. У меня такой репертуар испанских баллад и романсов!

— Король нам вовсе не интересен. От него лучше держаться подальше. — Испугался Шарль. — Но бедняге придется нелегко, если на его пути попадется сеньора Алуэтт-Климова… А это имя звучит не хуже Барковской. Ну не могли же мы использовать столь скандально известную фамилию русского дворянина-фальшивомонетчика, да, я думаю, и довольно популярной его дочери… Мир праху Анастасии… — Шарль опустил голову, заменив этим жестом неупотребляемое крестное знамение.

— Мир праху Анастасии. — Повторила Эжени, имея в виду собственное, теперь совсем смутное и невесть зачем так нелепо сложившееся прошлое.

…— Дорогая моя! Вы разрываете мне душу. Клянусь, у меня пропало всякое желание веселиться! Я отменяю все развлечения в знак женской солидарности — солидарности любящих сердец. Мы станем появляться только вдвоем, клянусь. только вдвоем! Ах, это так эффектно! — Фанни всплеснула руками — пластичными и чересчур длинными для ее миниатюрного тела.

…Несколько дней подруги потрясали светское общество, появляясь вдвоем в самых фешенебельных местах Сан-Себастьяна, и решительно отказываясь от всякой компании. Фанни успела шепнуть всем своим знакомым, что сопровождает чрезвычайно удрученную горем русскую вдову, чурающуюся всякого общества. Это лишь подогрело интерес к скорбящей красотке. Она могла бы скорбеть сколько угодно, — но с такими ногами, фигурой и в таких купальниках не привлечь всеобщее внимание было просто невозможно. Ее костюмы для морских ванн — возмутительно нескромные по меркам того времени, вызвали переполох — завистливое возмущение дам и тайные восторги мужчин. Все пришли к общему выводу, что загадочная русская вдова восхитительно нескромна.

— Сегодня мне особенно грустно, — призналась как-то Эжени своей неизменной спутнице. — Завтра моему браку исполнилось бы пять лет! Несчастный, несчастный Жорж — это был феноменально отчаянный, страстный и, увы, чрезмерно поглощенный делами человек. Но что за чудесные дни выпали на нашу долю!

— Прошу, довольно! — В позе воительницы встала перед подругой Фанни. — Я не могу больше позволить вам страдать вдали от людей. Можно подхватить с горя инфлюэнцу или туберкулез! Да, да, милая моя — это все от тоски и нервов. А еще. — Она насмешливо подмигнула, — от монашеской жизни. Право, вы просто губите себя. Да и меня заодно. Мой покровитель и друг Родриго Сальваторе грозит отшлепать свою плясунью, если я и впредь буду жить затворницей… А главное, ему просто не терпится познакомиться с сеньорой Алуэтт.

Наконец, Эжени дала согласие заехать вечером к Фанни и даже быть представленной узкому кругу ее ближайших друзей. Она делала вид, что полностью доверяет заверениям Фанни о скромном, почти семейном вечере «под треск цикад, морской прибой и пение соловьев».

Платье из тяжелого изумрудного креп-сатина, смело декольтированное на спине и строго закрытое спереди, в сочетании с изумрудным колье показалось ей достаточно «скромным» для дружеского ужина. Эжени не ошиблась, — у мадам Борден собралось измученное любопытством относительно ее персоны общество. Гости Фанни удивленно притихли. когда хозяйка представила им свою новую подругу. Всем уже удалось увидеть ее мельком в ресторанах, парках или на пляже, но никто не ожидал, что юная вдова и в непосредственной близости окажется так чарующе хороша — модуляции бархатистого, приглушенного печалью голоса, мягкая пластика движений, красота и скромность, украшавшие поистине королевское величие, восхищали не меньше, чем волшебно-прекрасная внешность.

«Она неподражаема», — постановили мужчины, с некоторой тоской добавляя «и недоступна». «Эта скромница еще покажет себя!» — решили дамы, готовясь стать свидетельницами захватывающего романа, героиней которого станет Алуэтт. Они шептались, перебирая кандидатуры, и не могли определить никого подходящего — Альфонсо XIII молод, хорош собой, но верный католик и семьянин, а король сцены — сорокалетний Энрике Карузо, потрясший Мадрид, не наведывается на курорт более, чем на пару дней, и то в сопровождении собственной свиты. А если выбирать из местных… Спутницы наиболее знаменитых светских львов с опаской поглядывали на соперницу и воинственно горящие лица своих кавалеров, мечтающих о новом приключении.

Между тем мадам Алуэтт мирно беседовала в уголке открытой к морю гостиной с неким Эрнесто Беттенфельдом, именуемым в обществе не иначе как господин Доктор. Стройному щеголеватому шатену, одетому с изысканной простотой, едва исполнилось тридцать. Имея в Швейцарии какое-то крупное дело и молодую жену, он много путешествовал, коллекционируя предметы искусства и, кажется, бесчисленные романы. В Сан-Себастьяне господина Доктора удерживал долгий роман с Патрицией Беласко — звездой кабаре «Голден пелас». Эта бурная, полная перипитий связь забавляла светское общество уже несколько месяцев.

Долгая беседа ловеласа с русской вдовой не осталась незамеченной. Общество предвкушало развитие нового скандального сюжета.

— Чепуха! — Успокаивала возбужденных таким поворотом дел гостей Фанни. — Эта дама не из тех, кто отбивает кавалеров у ресторанной певички.

А между тем, после вечера у мадам Борден господина Доктора стали замечать в компании Эжени Алуэтт. Несколько раз они обедали в ресторане «Ривьера», а затем зачастили в казино. Похоже, страсть к игре, а ничто иное, объединяло эту пару. Во всяком случае, Фанни клялась, что сердце ее подруги по-прежнему свободно.

Эжени, между тем, разыгрывала легкий флирт. Эрнесто не досаждал притязаниями на интим. и она легко свела отношения с ним на дружескую ногу.

— Мне легко и приятно с вами, Эрнесто. — Мило улыбалась мадам Алуэтт. — Поверьте, нет сил и желания изображать серьезную страсть, либо разыгрывать из себя убитую горем вдову, — тошно. С вами можно оставаться самой собой: болтать чепуху, смеяться, кокетничать и при этом не выслушивать упреков, отправляясь спать в одиночестве.

— Я держусь из последних сил, Эжени. Нелегко изображать бесполого наперсника, когда все ночи напролет грезишь об этом теле. — Он медленно, словно лаская, обвел взглядом ее соблазнительный силуэт, очерченный бархатом черного платья на фоне серебряного от луны моря.

Они вышли на террасу казино выпить прохладительные напитки.

— Ах, Эрнесто, вы все испортили! — Всерьез помрачнела Эжени, поставив на столик нетронутый бокал шампанского. — Пожалуй, мне пора домой — сегодня на редкость невезучий день.

Он провожал ее домой в конном экипаже. Вокруг благоухала южная ночь, издалека доносились томные всхлипы танго. Укутав плечи кружевной мантильей, Эжени печально смотрела в усыпанное звездами небо. Заглянув в ее глаза, Эрнесто увидел стоящие в них сверкающие алмазами слезы.

— Да что с вами, дорогая?! Какие тайны угнетают легкокрылого жаворонка?

— Если бы вы были и в самом деле доктором, я осмелилась бы огласить свой диагноз — он не слишком приятен.

Прерываясь от смущения и досады, Эжени рассказала своему спутнику печальную историю. Увы, она лишь разыгрывает из себя состоятельную даму. Погибший муж успел растратить состояние, своенравный отец отрекся от вышедшей замуж вопреки его воле дочери.

— К тому же я страшно избалована, обожаю роскошь и… и, мягко говоря, все последние годы далеко не свойственный провинциальной российской морали образ жизни. Я много путешествовала, влюблялась, пела…