Чтение онлайн

– Сначала выпей, – напомнил Менцель-старший, – а потом будешь давать интервью.

Тут Люба спохватилась, что запоздавшему гостю необходимо не только выпить, но и поесть, а для этого еду следует разогреть и стол для него сервировать заново.

И она поспешила в кухню, оставив гостей разглядывать кинжал и обсуждать сравнительные достоинства охотничьих ружей, составлявших солидную Бернхардову коллекцию.

Вечер шел как по писаному и так же завершился: распили мальвазию, выразили по этому поводу все положенные восторги, торжественно разрезали именинный пирог – самый большой из испеченных мамой, восхитились ее кулинарным талантом и вниманием к зятю…

Гостей провожали уже в темноте.

К вечеру стало прохладно, но зато утих ветер, поднявшийся было днем. Небо вызвездило, оно переливалось над столетними деревьями Берггартена, и казалось, что звезды сияют прямо на вершинах огромных дубов.

У мамы разболелась голова – видно, кто-нибудь все же соблазнил ее выпить вина, – и на улицу она не вышла. А Бернхард с Любой проводили гостей до самых ворот.

Обратно возвращались молча. Им нравилось идти по лесной аллее к своему дому, в надежные его объятия, нравилось сияние звезд в чистом темном небе, и далекий крик ночной птицы в горах, и то, что обоим все это нравится одинаково. Да, именно одинаково – Люба чувствовала это, хотя Бернхард в Шварцвальде родился, а она о самом существовании этой местности и узнала-то всего три года назад.

– Давай ничего не будем убирать сегодня? – предложил он. – Мы успеем сделать это завтра. А сейчас отправимся прямо в спальню.

– Давай, – кивнула Люба.

Намерения мужа были для нее ясны, как божий день. Он не то чтобы устал – как всякий врач, да еще работающий в реанимации, Бернхард был очень вынослив, – но ему хотелось поскорее оказаться в постели с женой.

Люба прислушалась к себе, к своему телу, – она уже умела это делать. Хочет она Бернхарда сейчас? Пожалуй, нет: хлопоты, связанные с приемом гостей и с долгим с ними общением, не столько утомили ее, сколько отвлекли от того ровного течения жизни, на фоне которого обычно и возникала у нее физическая тяга к мужу.

Но, в конце концов, не обязательно ведь каждый раз делать это в охотку. Люба уже убедилась, что мужчина хочет секса всегда, во всяком случае, с Бернхардом дело обстоит именно так, а женщина все равно не каждый раз получает от него удовольствие, а значит, иной раз может и потерпеть – просто порадовать партнера.

Это она и решила сегодня сделать.

Бернхард не был грубым в постели. Вернее, его грубость имела не душевный, а лишь физиологический характер. Он относился к близости с женой таким образом, чтобы доставить и ей, и себе максимально возможное удовольствие, а это означало для него, что он должен соблюдать ряд определенных правил, которые позволяют такое удовольствие получить. И что поделаешь, если эти правила вовсе не напоминают прелестные тонкости, которые описываются в дамских розовых романах? Что поделаешь, если объятия, от которых у женщины и мужчины наступает возбуждение, – это всегда объятия крепкие, а движения, которые совершает мужское тело, соединяясь с телом женским, – это всегда движения резкие и жесткие?

Именно резкие движения делал Бернхард сегодня, и крепко он обнимал жену. И ему совсем не обязательно было знать, что сегодня она все это лишь перетерпела.

Люба была ничуть не в обиде на мужа за такую его непроницательность. В конце концов, ей просто лень было сегодня потрудиться вместе с ним, вот она и не получила никакого удовольствия, а он-то делал все как всегда. И как всегда ласково поцеловал ее, когда все закончилось, и нежно погладил по плечам и груди.

– Как бы Клаус от нашего шума не проснулся, – сказала она, лежа рядом с отдыхающим мужем.

Менцель-старший остался ночевать в доме сына.

«Что-то я переборщила с экстазом», – подумала Люба, вспомнив, как громко вскрикивала, чтобы Бернхард достиг полного удовольствия.

– Не думаю, что он может услышать, – возразил тот. – Здесь стены как в крепости.

Это уж точно. Дом в Берггартене существовал в неизменном виде с восемнадцатого века и охранялся государством. Когда четыре года назад, незадолго до знакомства с Любой, Бернхард взялся приспосабливать его к современным представлениям об удобстве, то пришлось делать не просто ремонт, а настоящую реставрацию. Так что темные бревна, из которых он был построен, принадлежали к тем временам, когда к строительству относились основательно, и были эти бревна огромны, как в жилище великана.

Супружеской спальней являлась у них не та комната, в которой Люба провела свою первую ночь в Берггартене, а другая, побольше. Но стиль этой комнаты был такой же, как и во всем доме, и стиль этот Люба менять не стала, потому что он нравился ей своей надежностью и простотой.

Вход в ванную был не из коридора, а прямо из спальни. Лежа под включенным торшером – Бернхард не любил секс в темноте, говорил, что это лишает его половины удовольствия, – Люба ожидала, когда он закончит плескаться и уляжется. Ей хотелось спать, и душ поэтому хотелось принять поскорее.

Наконец он появился в дверях ванной, голый, благоухающий гелем с древесным запахом.

«Как будто дубовой корой натерся», – почувствовав этот приятный аромат, подумала Люба.

Ароматические пристрастия мужа вообще нравились ей. Бернхард и для нее парфюмерию выбирал, и всегда безошибочно.

Впервые он занялся этим в Париже, через год после того как Люба осталась жить с ним в Берггартене. Он тогда повез ее во Францию на выходные, сказав, что намерен купить для нее какие-то исключительные духи «Эсте Лаудер», и такие продаются только в «Галери Лафайетт», и ее ждет большой сюрприз.

Именно в Париже он предложил ей пожениться. Люба совсем этого не ожидала – она и правда поверила, что они едут покупать духи на Больших Бульварах, и удивлялась такой странной его идее, и думала вообще-то только о самом Париже, который ей предстояло тогда увидеть впервые, а вовсе не о нем.

Во взгляде, которым Бернхард смотрел на нее в тот вечер, восторг, вызыванный тем, что сюрприз удался и она изумлена его предложением, смешивался с тщательно скрываемой, но все равно заметной тревогой: что она ответит?..

Она ответила «да», и вот он стоит теперь на пороге супружеской спальни, и они уже настолько близки друг другу, что вид его голого тела стал для нее привычным.

– Все-таки даже я сегодня устал, – сказал Бернхард. – Представляю, как вы с Норой утомлены. Я ей очень благодарен за сегодняшний праздник. Все-таки, мне кажется, ты должна более настоятельно предложить ей остаться у нас подольше. Жаль, что она через два дня уезжает. И куда ей спешить?

В искренности его слов сомневаться не приходилось. И потому, что Бернхард в самом деле относился к маме с приязнью, и потому, что немцы вообще, по Любиным наблюдениям, не делали никаких предложений из вежливости. Раз предлагает, чтобы Нора пожила в Берггартене подольше, значит, уже обдумал, по какой схеме переоформить для нее медицинскую страховку.

Что ж, если сугубая прямота в сексе кому-то нравится, а кому-то нет, то прямота и честность житейских намерений хороша однозначно, в этом и сомненеваться не приходится.

– Спокойной ночи, Либхен, – сказал Бернхард.

И тут же растянулся на кровати, сладко вздохнул и уснул, кажется, прежде, чем Люба вошла в ванную. Ей бы так научиться! Но для этого, самое малое, врачом пришлось бы стать.

Он оставил в ванной открытым полукруглое окно почти под самым потолком – наверное, чтобы поскорее прояснело зеркало, затуманившееся горячим паром. Люба вздрогнула от ночного холода и, приподнявшись на цыпочки, стала закрывать окно. При этом взгляд ее упал на большую поляну, которую образовывали перед домом невысокие горные сосны, – и она так на цыпочках и замерла.