Чтение онлайн

Этот, что стоял на пороге, не то что под ноги мог сплюнуть, а и чего похуже сделать, сразу видно. Поэтому на вопрос его отвечать и тем более пускать его в квартиру Нора не поспешила.

Она молча смотрела на незнакомца, ожидая, когда он уйдет.

– Ты, ты, – ничуть не смутившись ее молчанием, сказал он. – Выросла, но не изменилась. А я Павел Маланин.

Нора ахнула и отшатнулась. Если бы предстал перед нею Ленин из Мавзолея, то она была бы потрясена меньше.

– Чего испугалась? – усмехнулся он. – Думала, я покойник?

– Н-не думала… – пробормотала Нора.

Это была правда. Она совсем не думала об этом человеке, который, может, был ее отцом. Не хотелось ей думать ни о чем из той жизни, которую она оставила за чертой Москвы. Навсегда оставила!

Несмотря на все свое потрясение, Нора окинула его быстрым взглядом. Ей такого взгляда бывало достаточно, чтобы понять, что человек собой представляет и даже чего от него ждать. Ольга считала, что такая способность – часть Нориной необъяснимой интуиции.

В этом человеке ничего плохого или опасного не было. Несмотря на прокуренный вид, и седую щетину, и нервность каждого жеста. Его можно было не бояться, это Нора поняла.

– Проходите в дом, – сказала она, отступая от порога.

– В дом! – хмыкнул он. – Не отвыкла по-деревенски.

Соседи, попадавшиеся в коридоре, провожали ее любопытными взглядами: кого привела? Вряд ли Павел Маланин мог показаться им видным кавалером.

Жаннеттиному сну посторонние звуки обычно не мешали. Но все-таки в комнате Нора стала говорить потише.

– Ребенок у тебя? – спросил Павел Маланин.

Она кивнула.

– Кто?

– Дочь.

– Хорошо.

– Почему хорошо, что дочь? – не поняла Нора.

– Дочь или сын, все равно. Что ребенок есть, это хорошо, – уточнил он. – Не зря я тебя, значит, с того света вытащил.

Нора даже покачнулась. Не могла она спокойно такое слушать! Может, вся ее жизнь должна была перевернуться от его слов.

– Я ничего не знаю, – с трудом выговорила она. – Ничего. Расскажите мне.

– Хоть чаю бы налила. – Он снова усмехнулся. – Или у вас в Москве не принято?

Что принято во всей Москве, Нора, конечно, не знала, но вот Ангелина Константиновна говорила, что если человек, даже случайно зашедший в дом, уходит голодным, то это просто неприлично. В этом смысле Москва совпадала с Каменкой. Хотя во всех других смыслах нелегко было Норе привыкнуть к московским обыкновениям; за год с небольшим она москвичкой, конечно, не стала.

– А ведь ты сама московская, – сказал Павел Маланин.

Каждое его новое сообщение приводило ее во все большую тревогу.

– Вы садитесь, садитесь, – поспешно сказала она. – Вот сюда, к столу. Я сейчас вам суп разогрею.

С тех пор как перестала кормить грудью, Нора ничего отдельного для себя не готовила. Доедала вечером или следующим утром то, что оставалось за день после Люблюхи – не держать же для ребенка несвежее, – и этого ей вполне хватало.

Люблюхин овощной суп она и бросилась было разогревать для нежданого гостя.

Но Павел Маланин не дал ей выскочить в кухню.

– Сядь, я пошутил, – сказал он. – Я там тебе конфет принес, апельсинов, бананов. – Он кивнул на пакет, который поставил в углу комнаты. – Потом съедите с дочкой. А суп мне твой не нужен, в поезде поем.

– Вы далеко едете? – спросила Нора.

Она не знала, какой хочет услышать ответ.

– В Мурманск, – ответил он. – Люди к пенсии с северов уезжают, а я вот наоборот. Потянуло туда, где молодой был.

– Скажите, что значит – жизнь вы мне спасли? – глядя на него так, словно взгляд ее магнитом к этому человеку притянуло, спросила Нора. – Кто я вообще?

– Девочка московская, – повторил он. – Фамилия твоя – Лазарева. Имя – Нора и есть. Ты мне его сразу сказала, как я тебя увидел.

– Где вы меня увидели?

Она едва слышала собственный голос и не узнавала его.

– В море Лаптевых.

– Как?.. – Ничего она не понимала! – Я там что… Плавала?

– На острове ты была. Море Лаптевых, Северный Ледовитый океан. Якутия это. А остров как называется, уже не помню. Заячий, что ли? Нет, не помню, – повторил он. – Подошли запасы воды пополнить, встали на рейд. Нас, матросов, на берег отпустили, чтоб передохнули маленько, а то рейс длинный был – в порт назначения мы уже шли, в Мурманск. Из Певека груз доставляли. Ну, это неважно. Остров тот небольшой, за час обойдешь. Я от ребят оторвался, один пошел. – Он улыбнулся и объяснил, словно извиняясь: – Хоть я по молодости совсем простой парень был, а все-таки уединения мне не хватало. Иду – вдруг слышу: вроде дети галдят. Думал, померещилось – какие тут дети, в глуши этой ледяной? Тундра, одни оленьи стада зимой с материка по льду переходят да собаки бегают.

– Откуда там собаки? – чуть слышно спросила Нора.

Ей хотелось хвататься за мелочи. Слишком большим, непонятным, грозным было главное, о чем он рассказывал.

– Я тоже удивился, – кивнул Павел Маланин. – Бегают по тундре здоровенные такие псы вроде волков. Может, пастушьи, кто их знает. Глаза злые, волчьи, но меня сторонятся, однако же, не нападают. В общем, дошел я до того края острова, где галдеж стоял, смотрю, правда дети. Маленькие совсем, лет по шесть, может. И не якутские дети, вот же я что сразу понял! Вообще не местные. Одеты по-городскому и легко так – платьица, штанишки. Ни пальто, ни шапок. Уже август был, а в сентябре там снег ложится, если не раньше еще. На одной, самой маленькой, года три на вид, вообще сарафанчик такой голубенький, на бретельках, а под ним блузочка с кружевами. Это ты была, – сказал он.

– Я его помню, – с трудом выговорила Нора. – Сарафанчик этот – помню. И блузку с кружевами. Я ее носила, носила… Она на мне разлезлась, но я ее на тряпки не давала пустить. Тетя Валя меня отлупила даже.

– Да, Валюха не сахар, – кивнул Павел Маланин. – Но что мне было делать? Другой родни у меня не было. Царство ей Небесное. Я тебя сейчас через Каменку нашел, – пояснил он. – Туда приехал, а мне говорят: в Москву выбыла. И адрес дали.

Свой московский адрес Нора указала, когда посылала в Каменку заявление на выписку. Ее не выписали бы в никуда, где-то же обязана она состоять на государственном учете.

– Тетя Валя меня вырастила все же, – сказала она.

– Знал, что на улицу не выкинет, – кивнул Павел. – Хотя, конечно, добра от нее ждать не приходилось, да и…

– Как я к вам попала? – перебила его Нора.

– Да как – само как-то вышло. Стою, дети на меня так смотрят… Как те собаки. Близко не подходят. А ты подошла. Перепуганная ты была очень, а я все-таки взрослый человек, хоть и незнакомый. Можно, закурю? – спросил он. И тут же вспомнил: – Да, ребенок… Потерплю, ладно. На всех одежда рваная была, а на тебе целая, только вымазанная, конечно. И сама ты чумазая была, волосы спутались. Я тогда, помню, подумал: как будто девочка в парк культуры с мамой пошла и потерялась. Такой у тебя был вид. Как тебя, спрашиваю, зовут? Ты отвечаешь: Нора. Я такого имени ни разу не слышал. А фамилия, спрашиваю? И тут мне кто-то сзади отвечает: «Фамилия ее – Лазарева». Я аж подпрыгнул. Поворачиваюсь – военный. В каком звании, теперь уже не помню. Погоны голубые – НКВД. Во, думаю, сходил в увольнение! С ними встречаться кому ж охота? Что такое, спрашивает, товарищ матрос, почему девочкой интересуетесь? Ну, я заблажил: не интересуюсь, мол, сама она, в руку вон, видите, как вцепилась. Страшно мне стало, чуть зубы не стучат. Остров этот пустой, энкавэдэшник глазами меня сверлит, собака еще вдобавок подошла, в холке выше волка… И ты за палец меня держишь, ручка у тебя дрожит. А собака рядом с тобой зубы выскаливает.

– Я с детства собак боялась, – сказала Нора. – Не понимала почему. Ничего они мне плохого не сделали.

– Еще бы не бояться! – хмыкнул Павел. – Тебя ж та псина чуть не загрызла. Ну, энкавэдэшник вроде как смягчился, папироску мне предложил. Сели, закурили. Дети в стороне стоят, ты рядом. У меня их здесь, он говорит, целый список. Дети врагов народа. Везли их на Колыму, да не довезли – не то перепутали чего-то, не то думали, что по дороге перемрут. А они вот, видишь, живучие оказались. А куда их девать, не определено. И довольствия на них нет, один списочный состав. Что мне прикажешь с ними делать? Высадили тут до особого распоряжения. Майор мне на ухо шепнул, что через два дня катер за мной пришлет. Вот так, значит, этот, с холодными руками, рассказывает. Или что там у них, у чекистов, холодное? – усмехнулся Павел. – Рассказывает, как он тут мается. Я, конечно, то киваю, то плечами пожимаю сочувственно. А у самого мороз по коже. Спокойно так он все это говорит. Куда, мол, детей вражьих девать? Как про стеклотару нестандартную. Придется, говорит, здесь оставить, на острове.