Чтение онлайн

Никогда я не видел более тихого бара. Здесь редко пели. Никто не дрался, не выкидывал никаких штук. Под недобрым взглядом угрюмых глаз Жирного Карла выпивка каким-то образом превращалась из шумной забавы в спокойное, деловое занятие. Тимоти Рац раскладывал свой пасьянс на одном из круглых столов. Алекс и я потягивали виски. Свободных стульев не было, и мы стояли, прислонившись к стойке, и болтали о спорте, торговле, о своих приключениях, истинных и выдуманных… Словом, вели обычную для бара беспорядочную беседу. Время от времени мы заказывали себе еще по стаканчику виски. Мы, наверно, проторчали там часа два, потом Алекс сказал, что собирается домой. Мне тоже захотелось уйти. Команды землечерпалки уже давно не было: в полночь она приступала к работе.

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату скользнул Джонни Медведь. Его длинные руки дергались, он покачивал большой черноволосой головой и глупо улыбался всем. Его квадратные ступни напоминали мне теперь кошачьи лапы.

– Виски? – прощебетал он. Но никто не откликнулся. Тогда Джонни стал показывать товар лицом. Он лег на живот, как и в тот раз, когда изображал меня. Послышалась монотонная, гнусавая речь, наверно, китайская. Потом мне показалось, что те же слова произносит другой голос, только медленно и не гнусаво. Джонни Медведь поднял всклокоченную голову.

– Виски?

Он ловко, без видимого усилия, вскочил на ноги. Я заинтересовался. Мне захотелось досмотреть представление до конца, и я бросил на стойку четверть доллара. Джонни вылакал виски. Но через минуту я пожалел о том, что сделал. Я боялся взглянуть на Алекса: Джонни Медведь, крадучись, вышел на середину комнаты и принял свою излюбленную позу – позу человека, подслушивающего у окна.

Холодный голос Ималин сказал:

– Она здесь, доктор! – Я невольно закрыл глаза, чтобы не видеть Джонни Медведя. Да, это говорила Ималин Хокинс.

Голос доктора, который я слышал на дороге, спросил:

– Э… Вы говорите, небольшой обморок?

– Да, доктор.

После короткой паузы снова послышался тихий голос доктора:

– Почему она сделала это, Ималин?

– А что она сделала? – В этом вопросе была почти угроза.

– Я ваш врач, Ималин. Я лечил вашего отца. Вы должны мне сказать правду. Думаете, я не вижу эту красную полосу у нее на шее? Как долго она провисела в петле, прежде чем вы ее сняли?

Долгое молчание. Когда женщина заговорила, в голосе ее уже не было холодности. Это был почти шепот:

– Две или три минуты. Она оживет, доктор?

– Да, она придет в себя. Она пострадала не очень сильно. Но почему она сделала это?

Теперь женский голос был еще холоднее, чем вначале.

– Я не знаю, сэр.

– Значит, вы не хотите сказать мне?

– Это значит только то, что я сказала.

Потом голос доктора стал объяснять, как ходить за больной, советовал уложить больную в постель, дать молока и немного виски.

– И, наконец, будьте поласковей с ней, – добавил доктор. – Самое главное, будьте поласковей с ней.

– Вы никому… не скажете, доктор? – Голос Ималин слегка дрожал.

– Я врач, – мягко прозвучал ответ. – Конечно, я никому не скажу. Я сегодня же пришлю вам какое-нибудь успокоительное лекарство…

– Виски?!

Я вздрогнул и открыл глаза. Страшный Джонни Медведь с улыбкой оглядывал посетителей бара.

Люди молчали. Казалось, им было стыдно. Жирный Карл мрачно уставился в пол. Я повернулся к Алексу, чтобы извиниться, – ведь это я был за все в ответе.

– Я не знал, – сказал я. – Простите.

Я вышел из бара и отправился в свою унылую комнату. Открыв окно, я долго смотрел на клубящийся, пульсирующий туман. Далеко на болоте сначала медленно, а потом все быстрее застучал дизель. Потом я услышал лязг ковша.

На следующее утро на нас свалилось сразу несколько бед, столь обычных на строительных работах. От рывка землечерпалки лопнул новый трос; ковш упал на понтон и потопил его в канале вместе с находившимися на нем механизмами, а глубина достигала восьми футов. Мы вбили сваю и, зацепив за нее трос, стали вытягивать понтон из воды. Но этот трос тоже лопнул и, как бритвой, отхватил обе ноги у одного из рабочих. Мы перетянули жгутами обрубки и срочно отправили беднягу в Салинас. А потом случилось еще несколько мелких происшествий. У одного из операторов, поцарапанного тросом, началось заражение крови. Подтвердились и мои подозрения насчет повара: он пытался продать машинисту коробочку с марихуаной. В общем, хлопот было немало. Прошло целых две недели, прежде чем прибыл новый понтон, приехали новый рабочий и новый повар, и мы снова приступили к работе.

Новый повар был хитроватый, смуглый, длинноносый человечек, обладавший даром тонко льстить.

Мне было не до событий, происходивших в Ломе. И только когда ковш вновь с лязгом зарылся в грязь и на болоте затарахтел старый большой дизель, я однажды вечером отправился пешком на ферму к Алексу Хартнеллу. Проходя мимо дома Хокинсов, я заглянул во двор через плетневую калитку в кипарисовой изгороди. Дом стоял темный, мрачный; ночник, неярко горевший в одном из окон, только усиливал впечатление мрачности. Дул ветерок, он гнал по самой земле клубы тумана, похожие на перекати-поле. Я то оказывался на чистом воздухе, то исчезал в серой, туманной мгле. При свете звезд я видел, как по полям передвигаются большие серебристые шары тумана, напоминающие гигантских моллюсков. Мне показалось, что я слышу какой-то тихий стон за изгородью дома Хокинсов. Потом, вынырнув из тумана, я вдруг увидел темную фигуру человека, спешившего напрямик через поле. По шаркающей походке я понял, что это один из китайцев-издольщиков – они носили туфли без задников.

На мой стук дверь открыл Алекс. Он, видимо, обрадовался мне. Сестра его была в отъезде. Я сел у печки, а он принес бутылку своего отличного бренди.

– Я слышал, у вас были неприятности, – сказал он.

Я рассказал ему, что произошло.

– Да, действительно, беда никогда не ходит одна. Люди говорят, что неприятностей бывает сразу по три, по пять, по семь, а то и по девять.

– И у меня такое же ощущение, – подтвердил Алекс.

– Как поживают сестры Хокинс? – спросил я. – Когда я проходил мимо них, мне показалось, что там кто-то плачет.

Алексу, должно быть, и хотелось и не хотелось говорить о них.

– Я заходил к ним с неделю назад. Мисс Эми плохо себя чувствует. Я ее не видел. Говорил только с мисс Ималин.

И вдруг Алекс не выдержал.

– С ними что-то происходит, что-то такое…

– Похоже на то, что вы испытываете к ним родственные чувства, – сказал я.

– Что ж, наши отцы были друзьями. Мы называли девушек тетей Эми и тетей Ималин. Они не способны ни на что дурное. Было бы плохо для всех нас, если бы сестры Хокинс не были сестрами Хокинс.

– Совесть общины?

– Вот именно! В их доме ребенку дадут имбирный пряник. В их доме девушка может получить наставление. Они горды, но верят в те же вещи, которые и мы считаем правильными. Они живут так, словно… ну, словно честность действительно лучшая политика, а доброе дело действительно не требует вознаграждения. Они нужны нам…

– Понимаю.

– Но мисс Ималин борется с чем-то страшным. И… я не знаю, удастся ли ей одержать верх.

– Что вы хотите сказать?

– Сам не знаю. Но я подумал сейчас, не застрелить ли мне Джонни Медведя и бросить его тело в болото. Я действительно подумал об этом.