Чтение онлайн

— Что он сказал? — спросил Кадзи у Минагавы.

— Это к допросу не относится.

Руки Кадзи нервно мяли мешковину, он засунул их за веревку, которой был подпоясан.

— Притворился работягой, а сам организовал среди пленных саботаж? Так, что ли?

Офицер уставился на Кадзи немигающими глазами.

— Я никем не притворялся, а просто работал и саботажа не организовывал.

— Но вы же каждый день под предлогом болезни оставляли кого-нибудь из своей группы. — Офицер хлопнул широкой ладонью по столу. — Разве это не саботаж?

— Ты лучше признайся, — шепнул Минагава.

— Какой же это саботаж? — ответил Кадзи. — Вы бы лучше поинтересовались…

Минагава не дал ему договорить: — Он частично признает свою вину.

— Что значит частично? Или да, или нет! Здесь не суд, и приговора не будет. Но с саботажем мы будем бороться. С завтрашнего дня вы и все ваши «больные» отправитесь демонтировать узкоколейку. Не будете работать — не будете есть, ясно?

— Что за глупость! Разве я отказывался от работы? Посылайте куда угодно, но говорите со мной по-человечески. Я тоже имею право высказаться.

Офицер спросил у Минагавы, что говорит Кадзи.

Минагава не сумел правильно перевести слова Кадзи. Получилось, будто Кадзи сказал, что офицер говорит глупости. Кадзи сразу понял, что его слова перевели неправильно — офицер изменился в лице и стукнул кулаком по стелу. Один из солдат выругался.

— Фашист! — крикнул офицер и поднялся со стула. — Мы тебя судить будем!

— Что он говорит? — спросил Кадзи.

Минагава, поняв свою ошибку, лепетал что-то несвязное.

— Самурайский последыш! — горячился офицер. — Что немецкие фашисты, что японские — одного поля ягодки! Погоди, ты у нас узнаешь, как саботажничать.

В это время в комнату вошел молодой веснушчатый красноармеец. Он что-то сказал офицеру. Тот недовольно сморщил лицо и сказал:

— Если ваш саботаж не преднамеренный, объясните причины, почему вы так действовали, только короче.

Кадзи опустил голову и облизал пересохшие губы.

— Может, я был не прав, но мне хотелось улучшить наши условия жизни. Я не фашист, можете этому поверить. Я не могу сказать, что вы плохо обращаетесь с пленными, но тем не менее мы живем в ужасных условиях…

Кадзи посмотрел на Минагаву:

— Только точно переведи.

Но, видимо, и на этот раз Минагава перевел неточно. Офицер еле сдерживал себя.

— Какая наглость! Он еще нас критикует!

— Веди себя поскромнее, — прошептал Минагава, — не забывай, кто мы такие.

— Я подчиняюсь вашим порядкам, — продолжал Кадзи, — и не собираюсь ссылаться на Женевское соглашение и отказываться от работы. Я понимаю, что вам нужна рабочая сила. Но зачем же мыслящих, расположенных к вам людей обзывать фашистами? Это обидно. Я говорю с вами откровенно. Я уцелел в боях и бежал. Потом я окольными путями хотел попасть на родину, но не получилось. Правильно ли я поступал? Может быть, мне сразу же следовало сдаться Советской Армии. Но, видимо, до меня никому нет никакого дела. История не считается с отдельными лицами. Может, это так и должно быть. Но представьте мое положение, тем более что, несмотря ни на что, мне хотелось с вами сотрудничать. Что же мне делать? Минагава, спроси об этом.

Минагава переводил долго, но вместо ответа на вопрос офицер спросил:

— Вот ты говоришь, что шел окольными путями. А скажи, за это время ты не нанес ущерба нашей армии?

— Всякое было.

— И китайцам?

— Да.

— Так почему же ты возмущаешься, что к тебе относятся как к военному преступнику?

— Я мог вам ничего не говорить, — ответил Кадзи, — но я от вас ничего не скрыл. Я знаю, кто на меня донес. Это или майор Ногэ, или унтер-офицер Кирихара. Вы считаете мою группу чуть ли не злоумышленниками и хотите наказать меня. А что мы такое совершили? Добывали себе дополнительное пропитание — и только. Вы требуете лишь работы, а до остального вам дела нет! Вчера один отправился на тот свет, завтра та же участь ждет других, в том числе и меня. Но мне не хочется умирать так бессмысленно. Ведь я хотел помочь вам строить социализм! Конечно, не все пленные этого хотят, а впрочем, вам трудно меня понять. Минагава, переведи, пожалуйста.

Кадзи отошел в угол комнаты и уселся среди обломков мебели.

Минагава начал переводить. Время тянулось очень долго.

— Вот что, парень, в голове у тебя страшная путаница, — сказал веснушчатый солдат. — Не так все просто, как ты себе представляешь. Подожди, скоро все войдет в норму, наладится. А порядку нужно подчиняться. Анархию тут разводить никто не позволит.

Кадзи равнодушно смотрел на говорившего. Нет, не поняли его. Впрочем, другого нельзя было и ждать.

— Вот мы и решили отправить тебя на демонтаж узкоколейки в порядке наказания. Долго там не задержишься. Дней семь-десять. Там уже работают ваши, те, что окопались в горах и пытались оказать нам сопротивление. Потом мы их тоже сюда переведем.

— У вас можно попросить аспирину или чего-нибудь в этом роде, у меня друг… совсем мальчик… тяжело болен, — тихо сказал Кадзи. — Это для него.

— Хорошо, постараюсь достать, — веснушчатое лицо красноармейца расплылось в улыбке.

Поклонившись в знак благодарности, Кадзи направился к выходу. Ноги у него заплетались. Казалось, он только что встал после тяжелой болезни.

34

Солдат сдержал свое обещание. На следующий день утром он принес аспирин. В пергаментном пакетике было больше двадцати таблеток.

Кадзи не знал, как сказать по-русски «я вам очень благодарен», и поэтому несколько раз повторил «спасибо», одно из немногих русских слов, которые знал. Солдат помахал ему на прощанье рукой.

— Вы вернетесь? — спросил Тэрада сквозь слезы, когда Кадзи протянул ему аспирин.

— Вернусь обязательно. А ты духом не падай, поправляйся. Чтоб к тому времени, когда я вернусь, ты был на ногах.

Тэрада расстроился не на шутку. Он впервые разлучался с Кадзи. Даже тогда, когда Кадзи вытащил его чуть ли не из-под танка, у него не было такого страдальческого выражения лица. Смертельная бледность покрывала щеки юноши. «А ведь, пожалуй, уже не встанет, — подумал Кадзи. — Но разве будут расследовать это дело? Разве Кирихару накажут?»

С Кирихарой он столкнулся у входа в ангар.

— Слышал, едешь на узкоколейку. Ну, потрудись, потрудись.

Кадзи всего перекосило.

— Слушай, я хочу тебя попросить об одном одолжении.

— О каком?

— Это касается Тэрады. Умрет он тут без меня. Подкармливай его. Ведь для тебя это не составит труда…

— Думаешь, если попросишь, я сделаю? — Кирихара зло ухмыльнулся. — Говорят, ты и Ногэ, и меня хотел поддеть, но русские это мимо ушей пропустили. Теперь поспишь под открытым небом и поймешь, каково мне тогда было… На, возьми…

С улыбочкой он протянул Кадзи горсть семечек, Кадзи семечки не взял.

— Рано радуешься…

Группа пленных в пятнадцать человек к вечеру подошла к узкоколейке.

Со всех сторон тут стоял густой лес. На небольшой насыпи в беспорядке валялись рельсы. Их, видно, подтащили сюда со всех участков дороги и сейчас собирались вывезти.

Каждый рельс весил как раз столько, чтобы поднять его вдвоем, но когда его несли, он впивался в плечо, давил на спину. Постепенно боль переходила на поясницу, и тут уже нести рельс было трудно.