Чтение онлайн

— Я не твой кореец, — гордо сказал Чен. — Ради денег предателем не стану.

Что говорит, скотина! Лицо мужчины за тонкой переборкой искривилось в гневе. Да, он кореец, он из тех, с кем японцы обращаются, как с собаками, кого китайские хозяева за людей не считают, называют вероломным народом! Да, он бродяга без роду, без племени!

В эти мгновения подрядчику припомнилась вся его горькая жизнь. На путь бродяги и авантюриста толкнула его жестокая судьба, выпавшая на долю многим корейцам. С далеких времен, с тех пор, как японцы стали властвовать над Кореей, отравлялась душа народа, словно ядовитыми спорами дурной болезни заражали ее захватчики. И некуда было бежать от этой доли, она настигала тебя везде, куда бы ты ни подался. Приходилось идти на все, чтобы только выжить. Для бездомного, полураздетого, голодного человека честь и верность были ненужными вещами. Но как может такой вот китаец, сам страдающий от иноземного гнета, презирать его?

«Ладно, думай обо мне, что хочешь, скотина! Все равно сделаешь, как я хочу!» — Потрагивая шрам на щеке, кореец злобно смотрел на стену кабинки.

— Я знаю, — ответила Цзин. — Ты не из таких, что ради денег готовы на все. Но разве не доброе дело — спасти этих несчастных?

— А это их спасет? — неуверенно сопротивлялся Чен.

— Конечно! Ведь они сами просили меня помочь. А сделать это можешь только ты!

Разговор прервался.

— Потом… — послышался женский голос. — Хорошо? Ты сходи сейчас, а я буду тебя ждать.

Подрядчик быстро вернулся в кабинку Цзинь. Следом по коридору послышались шаги этого мальчишки. Спустя минуту в кабинку вошла Цзинь.

— Ну как? — спросил кореец.

— Ты лучше уходи, тебе тут нельзя сейчас…

— А ты будь поласковей…

Женщина вырвалась, отдернула занавеску и скрестила на груди руки.

— Смотри, если обманешь нас — трех дней тебе не прожить!

— Это чьи же слова? Уж не пампушечника ли?

Выражение жестокой ненависти мелькнуло на лице корейца.

Он встал с кровати.

— Мы все живем, взаимно помогая общему процветанию! Правда, лозунг-то японский…

И ушел. А Цзинь подумала про себя: если их накроют японские жандармы, не то что трех дней — дня не проживешь.

44

Чен возвратился примерно через час.

— Послезавтра мой товарищ будет дежурить в ночной смене, — сообщил он, устало валясь на кровать. — В час ночи, когда в механических мастерских загудит сирена, он выключит ток.

— А дежурный? Японец?

— Говорит, дрыхнет все ночи напролет.

— На сколько выключит?

— На две минуты. Пока сирена не кончит гудеть. Больше нельзя, говорит.

— А парень надежный?

— Я свою жизнь доверил. Не знаю, за что только… — невнятно сказал Чен, бледнея и впиваясь в женщину горящими глазами.

— А на сторожевой вышке свет тоже погаснет?

— Нет, на ограду отдельный рубильник. Высокое напряжение.

Чен бессмысленно замотал головой, словно стараясь сбросить с себя что-то. Повинуясь непонятному приливу нежности к этому юнцу, Цзинь прижала к груди его голову.

В этот вечер Кадзи снова впустил сорок женщин в бараки спецрабочих. Женщины уже забыли, как им солоно пришлось в прошлый раз, и поначалу вели себя беззаботно. Когда оплетенные колючей проволокой ворота распахнулись, первой мимо Кадзи пробежала Чунь-лань. Женщины весело зашумели. Кто-то крикнул ей вслед: «Никто твоего мужика не возьмет! А то переезжай совсем к нему за проволоку. Мы попросим за тебя господина Кадзи». Кадзи вопросительно посмотрел на мадам Цзинь. Она улыбнулась ему блестящими маслянистыми глазами:

— У нее есть возлюбленный здесь, за проволокой.

К десяти часам вечера Кадзи уже снова был у ограды. Настроение у него было отвратительное. Не ладилось у него ни на работе, ни дома. Плохо… Плохо…

Впустив сегодня женщин за ограду, он пошел домой ужинать. На душе было тепло от встречи с трогательной Чунь-лань. А Митико, наоборот, была расстроена рассказами жены Окидзимы и Чена. Правда, глядя, с каким аппетитом Кадзи уничтожает приготовленный ею ужин, она начала было улыбаться. Но Кадзи ничего этого не заметил. Он с увлечением рассказывал о любви Чунь-лань как о примере душевного благородства. Брошенная жизнью в такую бездну скотства, женщина все же не утратила высоких человеческих качеств…

— Да, видно, эта женщина способна на сильное чувство, — тихо согласилась Митико.

Ее любовь — рядом. Она может обнимать возлюбленного каждую ночь. И обманывать себя ребячливым лепетом: «Люблю, как мне сладко!» Но к чему все это, если возлюбленный отдал ей только тело, но не душу? Если он, обнимая ее, думает о чем-то другом, пусть даже о работе? Какая разница, кто его отнял у нее, работа или другая женщина? Где родится такая сила чувств, которая побуждает женщину рваться в тюремную ограду?..

— Что с ними будет теперь?

Кадзи пожал плечами.

— А поженить их нельзя?

— Мне?

Компания наняла его, Кадзи, овчаркой, подгонять стадо рабочих, и бросила ему вместо кости броню от армии и возможность обладать женщиной по имени Митико… А теперь он для усмирения спецрабочих воспользуется любовью Чунь-лань и бросит им подачку в виде «поселения вне лагеря», поженив Чунь-лань с ее избранником?..

Он ответил:

— Да, неплохо бы это устроить.

— Это было бы просто замечательно! — просияв, воскликнула Митико.

Да, любовь — это замечательно. Замечательно… А может, именно потому и замечательна, что никогда не получает желаемого завершения.

Вслух он этого не сказал.

— Ты хочешь им помочь, правда? — спросила Митико, наклонившись к нему. — Если сумеешь, это будет чудом, прекрасным чудом, совершившимся в разгар жестокой войны!

— Прекрасным чудом… Да… — Рука его, потянувшаяся было к столу, остановилась. — Откуда это у тебя?

Пододвинув к нему тарелку с пончиками, Митико счастливо улыбнулась.

— Не ожидал? Мне подарили муку и сахар.

— Кто?

— Не догадаешься. Жена Окадзаки. Вчера под вечер принесла. Сказала, муж так непростительно вел себя, вот и… Грубая женщина, но не такая уж плохая.

Митико осеклась и сдвинула брови.

— Ты что?

Пончики покатились по столу к рукам Митико.

— Вернуть немедленно.

— Да ведь…

Митико попыталась улыбнуться, но побелевшие губы не слушались.

— Как же я теперь… Я могу нажить неприятность…

— Ты уже нажила неприятность!