Чтение онлайн

— На арийскую сторону я выходил каждый день, легально. Я был рассыльным больницы и носил на анализ кровь больных тифом. На эпидемиологическую станцию на улице Новогродской.

У меня был пропуск. В гетто было всего несколько пропусков: в больнице на Чистом, в Совете [15] , а у нас в больнице пропуск имел только я. Люди из Совета, чиновники, ходили в учреждения, ездили на извозчиках. А я со своей повязкой шел по улицам, среди толпы, и все кругом смотрели на меня и на мою повязку. Смотрели с интересом, с участием, порой с насмешкой…

Так я ходил каждый день, в восемь утра, в течение двух лет, и в общем ничего страшного со мной не случилось. Никто меня не задержал, не вызвал полицейского, даже не смеялся. Люди только смотрели. Смотрели на меня…

— Я спросила тебя, почему ты не остался на арийской стороне.

— Не знаю. Сегодня трудно сказать почему.

— До войны ты был никем. Как случилось, что ты стал членом штаба ЖОБ? Ты стал одним из пятерых, что были выбраны из трехсот тысяч…

— Там должен был быть не я. Должен был… а, все равно. Назовем его Адам. До войны он окончил военное училище, принимал участие в сентябрьских операциях [16] , защищал Модлин. Все знали его храбрость. Долгие годы он был для меня настоящим божеством.

Однажды мы шли по улице Лешна, кругом толпы людей; вдруг какие-то эсэсовцы начали стрелять.

Толпа бросилась бежать. Он тоже.

Понимаешь, до этого я даже не представлял, что он может чего-то бояться. А он, мой идол, побежал.

Он привык к тому, что всегда имел оружие: в военном училище, в Варшаве в сентябре, в Модлине. У врага было оружие, у него тоже, потому он и был храбрым. А когда получилось, что те стреляли, а он не мог, он стал другим человеком.

Все случилось без лишних слов, постепенно; его деятельность сошла на нет. И когда должно было состояться первое заседание штаба, он уже не годился для того, чтобы туда идти. Пошел я.

У него была девушка, Аня. Ее взяли в Павяк [17] , потом она выбралась оттуда; но, когда ее взяли, он сломался окончательно. Пришел к нам, оперся руками о стол и начал говорить, что мы и так все погибнем, нас вырежут, а мы молоды, и надо бежать в леса…

Никто его не прерывал.

Когда он ушел, кто-то сказал, что это из-за того, что взяли Аню. И теперь у него нет никого, ради кого стоит жить. У каждого должен быть кто-нибудь, с кем была бы связана вся жизнь, ради кого стоит существовать. А пассивность означала верную смерть. Активность была единственным шансом выжить: что-то делать, куда-то идти.

Вся эта казуистика не имела никакого значения, поскольку и так все гибли, но человек все-таки не ждал своей очереди в бездействии.

Я крутился около Умшлагплац, так как должен был при помощи наших людей в полиции выводить тех, кто особенно был нам нужен. Однажды я вывел парня с девушкой, он был из типографии, а она прекрасная связная. Скоро оба погибли, он в восстании, успев, правда, напечатать газету, она — на Умшлагплац, не успев ее распространить.

Хочешь спросить, какой был в этом смысл?

Никакого. Но благодаря этому нас не загнали на бочку. И все.

Около Умшлагплац была амбулатория. Там работали ученицы из школы медсестер, единственной школы в гетто. Руководила ею Люба Блюм; она следила за тем, чтобы все было как в настоящей, приличной школе: белоснежные фартуки, накрахмаленные чепцы, образцовая дисциплина. Чтобы вызволить кого-либо с Умшлагплац, нужно было доказать немцам, что человек действительно болен. Больных на повозках отправляли домой: немцы до последней минуты поддерживали у людей убежденность, что те едут на работы, а работать могут лишь здоровые. Поэтому девочки из амбулатории, медсестры ломали людям ноги, чтобы их спасти. Они ставили ногу на одну деревянную чурку, а другой били по ноге — всегда в своих сверкающих фартучках образцовых учениц.

Погрузки в вагоны люди ожидали в школьном здании. Их вытаскивали оттуда по очереди, этаж за этажом; поэтому с первого этажа люди бежали на второй, со второго — на третий. Этажей было четыре, и наверху кончалась активность, бежать было некуда. На четвертом этаже был большой спортивный зал. Несколько сотен человек лежали на полу. Никто не стоял, никто не ходил, никто вообще не двигался, лежали молча, в полной апатии.

В зале была ниша. Там несколько власовцев, шесть, может, восемь, насиловали девушку. Они стояли в очереди и насиловали ее, а когда все кончилось, девушка вышла из ниши, прошла через зал, спотыкаясь о лежащих; бледная, голая, окровавленная, она села в угол. Люди все видели, но никто не сказал ни слова. Никто даже не шелохнулся, все по-прежнему молчали.

— Ты сам видел это или тебе рассказали?

— Видел сам. Я стоял в конце зала и все видел.

— Ты стоял в конце зала?

— Да. Я как-то рассказал об этом Эльжбете. Она спросила: «А ты? Что ты сделал?» — «Ничего, — ответил я, — да и вообще, я вижу, что нет смысла с тобой об этом говорить. Ничего ты не понимаешь».

— Не знаю, чего ты так разозлился. Эльжбета отреагировала как любой нормальный человек.

— Знаю. Знаю также, что нормальный человек должен делать в подобной ситуации. Когда насилуют женщину, нормальный человек бросается ее защищать, да?

— Если бы ты бросился один, они убили бы тебя. Но если бы поднялись все, то украинцы были бы обезврежены с легкостью.

— Нет, никто не встал. Никто не был в состоянии встать. Эти люди могли лишь ждать погрузки в вагоны. А почему мы об этом заговорили?

— Не знаю. Мы только что говорили о том, что надо было что-то делать.

— Да. И я крутился около Умшлагплац. Кстати, а та девушка жива! Честное слово. Вышла замуж, у нее двое детей, она очень счастлива.

— Ты крутился около Умшлагплац…

— …и однажды я вывел Полю Лифшиц. А на следующий день Поля вернулась домой, увидела, что матери нет (ее уже вели в колонне на Умшлагплац); Поля бросилась вслед колонне, от улицы Лешно до Ставки, ее подбросил жених на рикше [18] — чтобы успеть… и она успела. В последнюю минуту Поля смешалась с толпой и вместе с матерью вошла в вагон.

О Корчаке знают все. Да? Корчак был героем, он ведь добровольно пошел с детьми на смерть.

А Поля Лифшиц, которая пошла со своей матерью? Кто знает о Поле Лифшиц?

А ведь она, Поля, могла перейти на арийскую сторону, потому что была молода, красива, совсем не похожа на еврейку, и у нее было много шансов спастись.

— Ты упоминал номерки на жизнь. Кто их раздавал?

— Всего было сорок тысяч номерков. Белые карточки с печатью. Немцы выдали их Совету и сказали: «Раздайте сами. У кого будет номерок, тот останется в гетто. Все остальные пойдут на Умшлагплац».

Это было в сентябре, за два дня до окончания акции. Главный врач нашей больницы, доктор Хеллер, получила несколько номерков, но заявила: «Я делить не буду».