Чтение онлайн

Получив на свой откуп арест Ржевуцкой, Блок, у которого давно чесались руки допросить полячку, сообщил о своем решении начальству и после одобрения инициативы Сыскной полиции оказавшимся на месте Шуваловым распорядился именем шефа жандармов дать телеграмму в Вильно, куда поезд прибывал завтра в полдень. «Однако», – глянув на часы, показывающие без пяти минут девять, заторопился домой полицейский чиновник, как ему доложили о посетителе, вернее, целых двух, желающих его непременно видеть.

Извозчик, везший в день убийства Князя от «Знаменской» гостиницы на Восьмую линию Васильевского острова похожую на Ржевуцкую даму, предстал перед очами Блока. Помня про обещанное вознаграждение, он привел на Большую Морскую своего коллегу, отвозившего в тот вечер и примерно в такое же время от Знаменской площади по тому же адресу некого господина.

– Припомни, мил человек, в котором часу тебя наняли на Знаменской площади?

– Половину девятого башенные часы на Николаевском вокзале пробили, вашблагородь, он и вынырнул аки черт из табакерки да попросил на Осьмую линию отвязти. Полтина неплохие деньги, я и повез. Там еще желтобилетницы 54 одного бардаша 55 к фонарю прижали да так ему надавали, думал, помрет. Ан ничего, на ноги встал, волосы свои длинные под шляпку, с него содранную, собрал да, шатаясь, побрел себе в раскоряку по Лиговскому раны залечивать.

– Господин, коего ты вез, бардаша того хотел ангажировать?

– Вот, чего не ведаю, того не ведаю, вашблагородь. Однако ж наружность у него иная была, таковским бардаши не потребны, – уверенно предположил о гендерных предпочтениях пассажира возница.

– Стало быть, ты его хорошо рассмотрел, хоть и темно было?

– Тямно – не тямно, а под фонарем рассмотрел, вашблагородь. Из себя такой важный, фуражка на лоб надвинута да воротник на шинели был задран.

– Военный?

– Военные по-иному с нашим братом изъясняются, да и шинель без погон. Анжинер какой, ваш благородь, али чиновник по железнодорожной 56 части. Много их нонче развелось.

– Цвет шинели не разглядел?

– Да, кажись, черная, а может, и темно-зеленая… Помню, пуговицы золотые на ней да петлицы, вроде, синие…

– На студента походил он?

– Походить-то походил, вашблагородь, да говорил больно хрипло, не как молодой. Могет, горлом болел, – в сомнении пожал плечами мужик.

– На Осьмой линии где сошел?

– Аккурат, на углу Большого проспекта и Осьмой линии сошедши он был, да в сторону Среднего поспешал.

– Этого человека вез? – приберег на конец разговора дагерротип Лиховцева Блок.

– Его, точно его, вашблагородь, – обрадовано тыкал пальцем в карточку извозчик.

– Вот тебе моя благодарность. Полагаю, на чай с водкой вам довольно станет, – Блок протянул вознице рублевый билет, но под пристально-укоризненным взглядом коллеги возчика отсчитал еще три гривенника.

Спустя четверть часа Чаров получил записку полицейского чиновника, в коей тот сообщал об отправленной телеграмме в Вильно и показаниях извозчика, а также настоятельно предлагал допросить Казимира Лиховцева на предмет установления его алиби в день убийства Журавского прямо завтра, на что получил незамедлительное согласие судебного следователя.

За час до полуночи Прохору пришлось вновь отворять дверь.

– Ваше высокоблагородие, студент бомбу взорвал! – вытирая со лба испарину, с порога выпалил Шнырь.

– Как?! Где?!

– На Смоленском поле. Фрол за ним наблюдал. Я уж доносил вашему высокоблагородию, студент тем деревцом воспользовался да в соседний двор через крышу конюшни по трубе сиганул. Там его Фролка ждал и мне три раза, как мы условились, вороной прокаркал. Однако далеко, видать, отошел, не услыхал я.

– Скажи ему, чтобы впредь конем ржал.

– Всенепременно, ваше высокоблагородие, – ухмыльнулся Шнырь. – Дык вот, студент, как на Седьмой линии оказался, тотчас на Средний проспект подался да к Смоленскому полю вжарил. А там пустыри, тьма кругом, ни зги не видать. Фролка думал, щас воротится, ан нет. Вестимо, местность та знакомая ему, уж больно уверенно шел.

– На казнь государственного преступника Каракозова, небось, глазеть приходил, – хмыкнул Чаров.

– И я так смекнул, ваше высокоблагородие, тока одной казни, дабы по такой темноте опознаваться средь тамошних мхов и болот, маловато будет. Видать, он туды часто хаживал. Ну, дык вот, – крепко держал нить разговора филер. – А тут Фролу на счастье луна из-за облаков вынырнула да округу осветила. Студент, значитца, прошагал вперед саженей с сотню, а там огромный костер на поляне бродяги да лихие люди жгли.

– Отчего Фрол решил, что те люди лихие?

– Дык по разговорам их воровским да по рожам колодников закоренелых, кои он разглядеть от огня кострова узрел, – удивился вопросу судебного следователя агент.

– Потом что было?

– Вестимо, погреться да пищу себе приготовить они затем огонь развели. Притом, многие на веселухе уж были, а бабы, что при них, желтобилетницы просроченные, пуще мужиков вином заливались да дурными голосами поляну оглашали. Студент зачал бивуак ихний стороной обходить, а мешок перед собой на весу держит. Один мазурик студента заприметил. С бревна поднялся да кричит эдак грозно, какого, мол, рожна тебе, мил человек, у нас надобно? Студент как воды в рот набрал и дальше себе по пустырю чешет. Вроде, как я – не я и хата не моя.

– Стало быть, страху нагнал тот мазурик на него.

– Фролка сказывал, что покамест в канаве хоронился, страху натерпелся немалого, что уж в таком разе о студенте судить.

– Ну, и что Фрол дальше рассказывал?

– Тот, кто с бревна поднялся, взъярился на студента. Наверное, главарь ихний, и злобно его вдругорядь спрашивает да матерными словами лает, а бабы гогочут да подначивают. Фролка даже револьвер достал, думал, студента защищать придется, и уж готов был из канавы стрелять, да тут студент сам себе подмогнул. Повернулся к ним да говорит. Мол, я вам зла, люди добрые, не желаю, а даже, напротив, готов за правду народную претерпеть, но и вы мне не мешайте и дело свое окончить дайте. Тут девка одна как заверещит. «Да он нигилист, православные! Из тех самых, кто в прошлом годе на цареву жизнь злоумышлял!»

– Ишь ты! Сознательные у нас бабы, как я погляжу!

– Не столь сознательные, а сколь хмельные и распутные, ваше высокоблагородие. Паскудство мерзкое учинить завсегда гораздые, – зрел в корень повидавший столичное дно филер.

– Как же Лиховцев вывернулся?

– Студент из мешка жестянку вытащил и спокойно им отвечает. Мол, или даете мне убраться подобру-поздорову, или пеняйте на себя. Бездомники гоготать зачли, а главарь ихний на руки поплевал да к студенту шагнул. Дескать, щас я тебе уши, молокосос, надеру, и вдругорядь слово матерное употребил. Студент от него попятился да ничтоже сумняшеся жестянку свою в огонь метнул. Громыхнуло, будто в грозу майскую. Фрол сказывал, как на Аптекарском шарахнуло. Тучи искр из разлетевшегося во все стороны костра поднялись, угли да головни горящие в небо, как при фейерверке, взметнулись да обратно на землю попадали. Главарь замертво где стоял, там и упал. Стоны, крики, вопли в один гомон смешались, а бабы, к ним приблудшие, дурными голосами еще пуще заверещали. Последующей картины Фрол уж не видал. Студент назад с великим поспешанием подался да с пустыря того со всех ног утек. Тока, когда на проспект Средний выскочил, зашагал не так шибко.

– Фрол сейчас где?

– Дык в карете, ваше высокоблагородие. Обожгло его малость, да башмаки, когда по выгону таскался, в навозе запачкал, но за квартирой едино наблюдает, не сумневайтесь, – предвосхитил вопрос судебного следователя агент. – Головня горящая по роже ему припечатала, хорошо, не по глазу, – пояснил он.

– Видать, мало науки на Аптекарском возле того сарая хлебанул, – бросил в сердцах Сергей. – Впрочем, благодарность ему, что хоть и раненый, а Лиховцева до квартиры сопроводил.