Чтение онлайн

Может, это и не самый плохой путь. Мне, правда, только и осталось найти способ сразу получить должность не тысячника, с его рабскими оковами, как это было у Тарака. Причём не только у него, но и как я понял из разговоров с моим тысячником, даже древний Оскурий Вечный не слишком далеко от него ушёл. Как и тот же старший жрец Тежар, витающий в своих фантазиях и мечтающий только о сладостных страданиях существ на его пыточном алтаре.

Тарак, с его цепями, впившимися в душу; Оскурий Вечный, который, несмотря на своё имя, выглядел не вечным, а скорее усталым узником незыблемых законов своего Лорда; Тежар, Старший жрец, чьё сознание было опутано липкими сетями извращённых видений, все они казались мне не вершителями судеб, а марионетками. Их власть опиралась не на истинное понимание, не на внутренний стержень, а на грамотно распределённый страх. На тонну костей, сложенных у подножия их тронов. Тот, кто должен был произносить приговоры мирам, на деле оказывался всего лишь надсмотрщиком, которому позволили поиграть в Бога на ограниченном клочке земли.

Их «вечность» была искусственной, купленной, обременённой условиями и обязанностями. Они жили довольно долго, да. Но жили не собой, а чужой волей. Вечные надзиратели в тюрьме, построенной для других, но в итоге ставшей их собственной. Я смотрел на массовку таких «великих» и понимал, нет, этот путь мне не подходит. Я не собирался становиться ещё одним жрецом на костяном троне, повторяющим одни и те же ритуальные фразы в честь равнодушных богов. Или как Тежар, который ждёт возможности в пыточной насладиться душами невинных, лишь в этом находя успокоение своей неутолимой жажды.

— Видит Система, если мне подвернётся пусть даже незначительный шанс удавить эту тварь, я это обязательно сделаю, древние Боги свидетели моим словам! — зло прорычал я в глубине подземных ярусов мёртвых городов арахнидов, но никто не откликнулся на мои слова, причём я этому был отчасти рад.

Слова разорвали тишину, однако Система не послала ни одной строки мне в ответ, как и древние Боги не снизошли до ответа. В этом молчании было что-то странно освобождающее. Словно это подтверждало, что я никому на самом деле не нужен.

Да и взывал я к древним Богам скорее в порыве ярости, ощущая ту несправедливость радуги миров, ощущая всю её странность и непостижимую жестокость.

Мироздание всегда любило зрелища, но крайне скупо платило за роль в чужой трагедии. Ведь стоило однажды быть замеченным теми, кто находился над вершинами миров, как твоя судьба переставала принадлежать тебе. Высшие сущности играли в игры, чьего смысла не понимали даже их жрецы, а твоя жизнь становилась лишь фигурой на чёрно-багровой доске. Дрожь проходила по коже каждый раз, когда я думал, что кто-то сверху может обратить на меня взгляд. Быть незаметным для богов зачастую куда большее благословение, чем их избранность.

Впрочем, эти мысли кружили только в моём пятом сознании, словно бы на мгновение атакованным кровавым безумием рук демонического Бога. Однако миг прошёл, ярость стихла, но моё желание очистить родной мир Асшор от алчущего страданий Тежара никуда не пропало. Из чего я сделал вывод, что это моё истинное желание, да и словно Свет в этом был со мной согласен, яростно полыхая в моей груди.

Внутри, в том месте, где сосуществовали истинный Свет и прикоснувшаяся ко мне Бездна, вспыхнуло нечто похожее на согласие. Тёплый, но ослепительно жёсткий огонь прошёлся по правой руке, как клинок, раскаляющийся до бела. Это не было слепой ненавистью, ненависть вспыхивает и гаснет, как всполох крови на стали. Это было сродни обету. Упругой, холодной решимости, которая не просит одобрения и не нуждается в свидетелях.

Да так, что древний тоннель, где я находился, не просто был освещён на сотни шагов вокруг, сама каменная порода оплавилась на десяток шагов в диаметре от вспышки моей ярости.

Свет, вырвавшийся из моего тела, был лишён привычной мягкости. В нём появилась примесь чего-то иного, более яростного, более хищного. Потолок дрогнул, камень завыл, в воздухе запахло раскалённым металлом и гарью. Тускло-чёрные стены, веками пьющие влагу и тьму, поползли, как воск, а затем застыли стеклянным кольцом оплавленной породы вокруг меня. На мгновение я сам стал сердцем небольшой звезды, заключённой в каменный саркофаг. Но это был лишь миг.

В седьмом же сознании, ответственном за анализ прошлого, я обдумывал во время своей, чего уж там говорить, жатвы арахнидов превратности Судьбы в плане моей возросшей силы и как это отразилось на способы моей охоты.

Мои сознания давно перестали быть просто отражениями одного «я». Каждое из них превратилось в отдельный инструмент, заточенный под свою задачу. Седьмое сознание, холодное и лишённое эмоций, было моим внутренним хронистом и палачом иллюзий. Именно оно вечно возвращало взор назад, изучая детали, выискивая закономерности, которые другие аспекты моего существа предпочли бы не замечать. Пока тело продолжало охоту, седьмое сознание раскладывало мои прошлые решения по полочкам: когда именно сила перестала быть щитом и стала приманкой, когда привычная охота превратилась в методичное истребление или даже жатву.

Потому как сейчас для меня эти арахниды, да пусть даже Тираны D ранга, не представляли из себя никакой опасности, как это было в мою бытность десятником. Когда мне удалось увеличить свои габариты до шести локтей и к тому же обзавестись крепкой хитиновой бронёй.

Тогда каждый мой выход на охоту был похож на танец на грани гибели. Инсектоиды мира Ссшорс казались чудовищами из кошмаров: глаза, лишённые, казалось, даже разума, хитиновые тела, щёлкающие жвалы, ядовитые клыки, опасность в каждом движении. Сейчас же, когда я вырос, часть меня смотрела на них как на ходячие мешки с Системными очками, облечённые в довольно однообразную оболочку. Они были быстры, смертоносны для обычных воителей, но с той вершины, на которой я стоял, становились всего лишь ресурсом.

Так вот, что мне могли сделать пусть даже тысяча гоблинов селян? Абсолютно ничего.

Мысль прозвучала просто и жестоко. Тысячи гоблинов, с их ломкими костями, хилыми телами, могли лишь утонуть в моём пламени, если бы я этого пожелал. Они были расходным материалом, который Система не замечает, только учитывает в цифровых строчках. Страшнее было другое: когда-то я сам был не так уж далёк от них.

При этом тот же сотник Оцев уничтожил бы такого наглеца, даже не заметив. Такая вот разница в силе, когда один-единственный воитель, может уничтожать не то что деревни или даже города, он может прекратить существование целого мира.

Сотник Оцев, с его холодным взглядом и привычкой говорить с подчинёнными, как с рабами, а не с живыми существами, был ярким примером бездушной мощи. Для него деревня селян значила меньше, чем трещина в доспехе. Опять-таки теперь, когда я сам подошёл к подобной степени силы, даже большей, мысль о том, что один разъярённый воитель способен превратить мир в руины, перестала казаться чем-то невозможным. Достаточно всего одного неправильного решения, одной вспышки ярости, одного «эксперимента» с энергией, и целый мир, со своими морями, народами, историей, станет очередным безжизненным куском камня в Пустоте.

Кстати, способность моего проклятого божественного копья Врата Вестиала была тому прекрасным подтверждением. Причём тут скорее на первый план выходит целесообразность подобных действий и их выгодность конкретно для себя.

Врата Вестиала были не просто оружием. Они были воплощённой возможностью сказать миру «нет» одним движением руки. Истинная проблема заключалась в том, что чем чаще ты держишь в руках подобную мощь, тем больше начинаешь мыслить категориями разрушения. Там, где другим достаточно было бы подорвать крепость, рука, сжимающая проклятое копьё, по привычке тянется стереть весь регион. Поэтому единственным сдерживающим фактором становилась не мораль, не жалость и не страх, а холодный расчёт. Насколько выгодно разрушить весь мир, если можно аккуратно вытащить из него нужные ресурсы?