Чтение онлайн

И даже когда с передовых позиций, примерно в трёх верстах от нас, загрохотали два орудия в руках военачальника господина Тхагаси и могучего воителя Дэрргеша, они, эти орудия, и сами, казалось, были размерами с крепостную башню, даже это не заставило хоть кого-то проронить хоть слово. Лишь разряды от выстрелов освещали тушу всё приближающейся смерти, выхватывая из мрака то один её сегмент, то другой, и каждый раз тварь казалась всё ближе, всё больше, всё неотвратимее. Хитин её отливал маслянистой чернотой древних доспехов, на которых запеклась кровь множества миров. Глаза, бесчисленные, как мерзкие звёзды, горели холодным, мёртвым светом. И в каждой их искре читался один-единственный приговор, вы все умрёте. Все до единого!

— Не оставь нас в немилости своей, даруй нам силу победить врагов твоих, — тихий голос раздался совсем рядом со мной.

Мия. Маленькая, тонкая Мия, чья новая кожа отливала тем же тёмным синим цветом, что и моя, шептала молитву нашему Богу. Её губы дрожали, но слова текли чисто, как горный ручей под коркой льда. Я безотчётно тоже начала шептать молитву вместе с ней, и слова сами находили дорогу, хотя я и не помнила, чтобы заучивала их.

— Даруй нам надежду увидеть свет твоей милости…

Этот шёпот с каждым ударом сердца захватывал тысячи и тысячи воинов, что собрались вокруг, передавался от губ к губам, как огонь передаётся от факела к факелу, и вскоре шёпот перерос в настоящую литанию. Голоса сплетались в единый поток, в единое полотно мольбы, тёмное и сияющее одновременно.

Слова начали звенеть в воздухе, таком густом, словно ощущение приближающейся смерти и надежды можно было пощупать руками, прикоснуться к ним пальцами и ощутить их шершавую, шипящую плоть. Время словно замедлилось, повисло в каменных сводах, как муха утопает в вязкой смоле. Стук тысяч лап королевской сколопендры превратился во второстепенный шум, в гул крови в ушах, и дрожь земли словно перестала ощущаться. Возможно, на миг, всего на несколько ударов сердца, я сосредоточилась на своих чувствах, уйдя вся в надежду, в ощущение нашей общей молитвы, этой огромной, единой души, выкованной из ужаса и веры. Глаза мои закрылись. Я больше не видела ни тоннеля, ни чудовища, ни воинов вокруг, только бескрайнюю темноту, в которую падали наши слова, как падают камни в бездонный колодец.

И взгляд я подняла лишь тогда, когда раздался гром молний, словно сошедших с самих небес.

Сначала я подумала, что от страха кто-то из воинов выстрелил из своей артефактной винтовки. Такое могло случиться, даже у закалённых бойцов в час смертной тоски руки не выдерживали. Но увидев, что молния была слишком огромная и возможно даже медленная, что даже звучало невозможно, ибо молнии не бывают медленными, я заподозрила, что что-то не так. Что-то совсем не так.

Абсолютно белая, заставляющая закрывать глаза от её слепящей яркости во тьме пещер, эта вспышка, этот сгусток молний, сначала казался очень странным. Из-за расстояния понять его размер не получалось, то ли он был огромен, то ли не очень, то ли близко, то ли далеко находился от нас. И только когда глаза немного привыкли к её яркости, мне стало видно, что это не молнии.

Это он!

Он пришёл!

Он услышал наши молитвы…

На фоне источаемого им света как-то невесомо, неестественно, словно во сне, падала на дно пещеры голова королевской сколопендры, отделённая от тела единым, чистым, божественным движением. Падала медленно, бесшумно, словно она вовсе не весила тысячи и тысячи мер. Словно сама смерть, что ползла к нам сорок минут, оказалась лишь облаком пыли перед его дыханием. Голова коснулась камня, и только тогда раздался гул, глухой, тяжёлый, похожий на стон самой земли.

И в этом сиянии, в этом немыслимом белом огне, что прорезал вековую тьму подземелий, я увидела его силуэт. И упала на колени. И заплакала. И не было в моих слезах ни страха, ни горя, только благодарность. Только она.

Бог света пришёл к своим детям.

Глава 11.1. Боги света. Старик Ирчин.

Я застыл, заворожённый, и на один удар сердца, позволил себе роскошь любования. До чего же стройно, до чего трепетно от всей души, лились их голоса, сплетаясь в единую песнь, в молитву, обращённую ко мне. Не к небесам, не к мёртвым богам древних, даже не к Системе, а ко мне. Хор их был подобен волне, что катится по бескрайней равнине, разом, единым порывом, единым ударом веры, точно копьё, вонзённым в самую плоть мироздания. И этот импульс, горячий, осязаемый, как кровь, стекающая по лезвию — омывал меня, питал, сущность моего нового бытия.

Их было уже не назвать подчинёнными. Подчинённый служит из страха или из расчёта, из-за ошейника или из-за договора, скрепленного печатью. Эти же, верили. Верили слепо, истово, неотвратимо. Они были моей паствой.

Имя моё, впрочем, они исказили. Время, что плесень, оно медленно покрывает всё, что было ясным, и съедает звуки древнего гоблинского наречия, оставляя лишь смутный отпечаток того, чем они были когда-то. Потому как правильно не Ир’Чин, как звали меня верующие, «Дарующий последнюю надежду». Верно было, как нарекли меня при рождении, шепча эти два слога с тихой яростью отчаяния. Ирч’Ин, «Смерти вопреки». Или, как говорили селяне, не любящие изысканных оборотов и предпочитающие грубую прямоту, «Обманувший свою кровь», в том смысле что не предавший свой род, а возвысившийся, добившийся чего-то большего чем твои предки.

Что ж, и в этом искажении была своя правда. Моя гоблинская кровь действительно была преображена. И по моим венам теперь текла совсем иная субстанция. И даже возвыситься мне удалось, пусть пока неизвестно, надолго ли.

Но мало кто помнил, как пишутся древние гоблинские руны, и тем более, как переводятся имена, дарованные при рождении в деревнях, что давно сгинули в пастях алчных нурглов. К тому же имя моё не было редким, в отчаявшихся семьях гоблинов им часто нарекали поздних детей, последних, появившихся на свет, когда все «удачные», все «сильные», все «доблестные» и «ловкие» имена уже были разобраны старшими. Имя последней надежды для последнего сына. В моём случае всё, разумеется, обстояло несколько иначе, но это уже не имело значения. Прошлое было лишь ещё одним слоем пепла, осевшего на моих плечах.

Впрочем, мысли о моем истинном имени пришли ко мне не просто так. Ведь ждать пришлось долго. Так долго, что время словно сделалось вязким, как смола. Заставив вспомнить меня давно забытое чувство скуки. Больше суток я скрывался подле моей армии. Пока Королевская сколопендра С ранга, должна была потерять бдительность.

Она играла. Именно что играла с зажатыми в ловушке существами. А иначе я не мог назвать ту жуткую, почти возню, с которой она забавлялась с моими сильнейшими разведчиками, подбираясь неспеша все ближе и ближе по радиальным тоннелям. Как неспешно приближалась к лагерю. Словно говоря о том, что их смерть неотвратима. К тому же, даже если мои войска применили бы магию и артефактные винтовки, это не смогло бы остановить чудовище столь могучее.

Ведь тварь, почуяв, что огромное скопление живых существ окопалось и не двигается, истолковала это так, как и должна была истолковать всякое древнее чудовище, как признак однозначной слабости. И, по большому счёту, Королевская сколопендра была абсолютно права. А ведь жуки мира Ссшорс подобного уровня могущества давно перешли тот незримый рубеж, за которым инсектоид перестаёт быть неразумным монстром и становится вполне способным мыслить рационально. Не руководствоваться логикой в привычном смысле, нет, мыслить иначе, но от этого не менее разумно, руководствуясь своими чуждыми гоблинам желаниями. Им явно были свойственны чувства, не присущие инсектоидам низших ступеней, любопытство, скука, жажда новизны, тонкое наслаждение от чужой агонии. Они были не просто хищниками, они были ценителями прекрасного, в их извращенном понимании. И именно это её и сгубило.

Тогда как волколака Мериазода я не торопился извлекать из шкатулки Тризиастра. Сам же я скрывался в тверди камня, в пространстве меж пещерами, погрузившись в породу. Там, став полностью нематериален и сокрыв даже биение своей псевдожизни, не могли засечь меня даже могучие твари ранга С. Конечно, с учетом большой дистанции до этих тварей. При том, что момент неожиданности был мне жизненно необходим.

Мне оставалось лишь одно, подпустить королевскую сколопендру как можно ближе. Подпустить так близко, чтобы её дыхание, гнилостное, насыщенное запахом тысяч переваренных существ, почти касалось моей паствы. Ибо удар должен был быть один. Один-единственный, окончательный. Голова этой твари, отсечённая и брошенная на землю, отвадила бы любые поползновения её собратьев как минимум на неделю, пока из обрубка продолжала бы сочиться чёрная, дымящаяся кровь, пока она пыталась бы регенерировать, тщетно силясь нарастить из одной только головы новое тело, что было учитывая габариты чудовища в принципе невозможно. Из головы целое тело королевской сколопендре вырастить, разумеется, не удалось бы, но муки этой попытки все окружающие твари бы запомнили надолго. И запомнили бы ту землю, на которой их постигло такое унижение, не став приближаться к ней. Не мелкие твари низких рангов, а именно другие чудовища С ранга. Ведь со всеми тварями послабее мои воины справлялись прекрасно, даже без необходимости применять магию.