Чтение онлайн

Можно было, конечно, и одного Дэрргеша в передовой лагерь переместить, его силы было более чем достаточно, особенно после дооборудования его защиты и системы вооружения, включающей переделанное некогда стационарное плазменное орудие Рекош-243. Однако же древлю в теле Дэрргеша я не слишком доверял, считав его истинные мысли, как и мысли всех оставшихся у меня в подчинении древлей. С ними я в принципе решил не связываться сверх необходимого. В том смысле, что чересчур они были своевольны, точнее, их природные инстинкты и программы поведения невозможно было искоренить, паразит скорее погибнет, чем откажется от них. Не было у этих тварей ничего общего с разумными существами, причём неважно, с гуманоидами или нет. У меня с той же королевской сколопендрой было больше общего, чем с древлями. И этот факт действительно невозможно было изменить. Совершенно иные цели не просто в жизни, сама суть их существования была иной. Но и уничтожать оставшихся я, конечно, не собирался, имея в виду, что в будущем они мне могут пригодиться. Слишком многое стоило мне их добывание, чтобы вот так бездумно прервать их извращённое бытие.

Так вот, там, где пешему воину требовалось на все эти спуски и подъёмы, и я не говорю о небольших уклонах, а скорее о почти вертикальных, ведущих в чёрные провалы, где не было видно дна, и где в итоге приходилось искать обходные пути среди клыков камня и зловонных подземных рек, всё это примерно могло занять от двух недель времени. Две недели медленного, выматывающего марша, две недели потерь от засад алчных инсектоидов, что таились в каждой расщелине, обвалов, и даже ядовитых испарений. Однако когда твоя скорость достигает более трёх сотен вёрст в час, и путь ты выбираешь скорее исходя из позиций местных гнёзд и ульев, просто огибая их по пологой дуге, а часто даже игнорируя целые пласты скальных пород, проходя сквозь них, как тень сквозь дым, то удаётся уложиться и в пять часов.

В итоге за сутки я успевал перенести пятнадцать тысяч своих подданных. Риски, конечно, оставались, особенно в начале этого переселения, когда передовой лагерь был ещё слаб, а защитников в нём было мало. Но, что главное, я избежал потерь в пути, дав моим воинам обороняться чуть ли не за толстыми стенами укреплённого лагеря, а не во время марша на открытых пространствах, где их перемалывали бы хитиновые жвала жуков.

И наверное, если бы не давящее чувство нарастающей тревоги, всё было бы неимоверно прекрасно. С каждым моим переходом, при том, что я даже себя ограничил и не пожирал души, надеясь до последнего вырваться без излишних проблем, не привлекая к себе внимания, я приближал свою свободу. Свободу из последнего мира, который хоть как-то мог связывать меня с моим смертным прошлым. Из мира, куда ещё мог дотянуться Антерос своими жадными, алчущими лапами. Антерос, само это имя отдавало привкусом хитрости и предательства. Ведь именно Сионшо мог ему об этом донести. А для моих дальнейших планов мне нужен был фактор внезапности, чтобы нанести удар тогда, когда его никто и ожидать не мог. Возможно спустя тысячу лет, но удар этот будет не просто разрушительным, он должен оборвать существование этих тварей.

Причём тревога настолько начала одолевать меня, что в форме призрачной проекции это даже ощущалось странно, словно несуществующее тело обрастало несуществующими нервами, и эти нервы пели одну и ту же тоскливую ноту. Я проводил разведывательные мероприятия, проверял вокруг обоих лагерей пространство в радиусе пятидесяти вёрст, скользил тенью среди сталактитов, заглядывал в каждую расселину, в каждое гнездо, в каждое подозрительно тихое место, но ничего обнаружить не мог. Камень молчал. Жуки шевелились ровно так, как им и положено. Воздух пах тленом и плесенью, обычным букетом этого мира.

Я даже, предвидя возможную диверсию, перенёс почти сотню моих подчинённых перманентно в шкатулку Тризиастра, чьи мысли в мире Артхол мне показались, даже не подозрительными, а частично странными по тем или иным причинам. Кто-то из молодых гнолов слишком легко принял спасение, словно ждал его, как давно прирученного, а не свалившегося с неба чуда, хотя учитывая их предрасположенность к дару пси это было объяснимо, но все же выпадало из общей корреляции. Кто-то из спасённых мной аристократов из мира Асшор, холёных, изнеженных, до недавнего времени считавших меня чудовищем, неожиданно проникся признательностью и прошёл метаморфозу Хитиновым покровом, обтянувшись бронёй преданности столь стремительно, что это пахло наигранностью. Как и Мериозод, способный открыть прокол в мир Артхол благодаря своему кровавому навыку, тоже до сих пор находился в изменённом пространстве шкатулки Тризиастра.

При этом даже в теле ложного аватара, с его высоким уровнем параметров и навыков, действительно дискредитирующих мыслей я обнаружить не смог. И мои действия больше походили на простую перестраховку, когда дуют уже на холодную воду, но лучше уж так. Ибо мёртвые не получают второй попытки, а я, хоть и не вполне жив, помнил эту истину как никто другой.

Ведь и причину найти своей тревоги я не мог. Причём небольшая пауза в несколько часов, когда я проводил разведку местности, никак не повлияла на уровень моей тревоги. Она не утихала, не сглаживалась, не уходила вглубь, как обычно уходят необоснованные страхи; она лишь тлела.

Себия, да и никто из моих доверенных старших офицеров, тоже не сумели меня порадовать. Я заглядывал в их лица, в прекрасный профиль Себии с её глазами цвета небесного огня, в каменное спокойствие Тхагаси, в хищную ухмылку Алии, и не находил ни тени той же тревоги. Они нисколько не видели причин для волнения. И я готов был с ними согласиться, если бы не клокочущее чувство в моей груди, пусть даже в этот раз абсолютно не материально, такое знакомое и странное одновременно. Знакомое, ибо так же сжималось моё сердце в те ночи, когда я был ещё смертным и ещё не предал, и ещё не был предан, и когда сама судьба шептала мне: беги, беги, беги из мира Паккот. Странное, ибо у меня не было больше сердца, и шептать было не во что.

Причём проведённый ряд ритуалов предвидения, да, более простых, не погружающих в морок грёз, в те липкие сны, из которых возвращаются с сединой, но в какой-то мере тоже эффективных, дающих шанс увидеть события грядущего, вот только и они не смогли объяснить моей тревоги и чувства опасности. Кости падали ровно. Кровь застывала в чашах правильным узором. Зеркала не показывали ничего, кроме моего собственного бесплотного отражения, искажённого и тоскливого. И это, если честно, изрядно раздражало. Ничто не злит сильнее, чем неопределенность, ибо причина, любая, даже самая ужасная, имеет лицо, и на нее можно повлиять.

Ведь находясь в передовом лагере, всего в нескольких верстах от врат в мир Тесэр, намереваясь отправиться уже в девятый переход, чувство тревоги особенно сильно кольнуло моё нематериальное сердце. Оно кольнуло так, как колет зазубренная ржавая игла, оставленная в ране нерадивым лекарем, оно кольнуло так, как колет первый порыв ветра перед бурей, что сотрёт с лица земли деревни и крепости. И где-то там, за пределами моего восприятия, за пределами разведки и ритуалов, за пределами самой логики, кто-то уже сделал свой ход, и я не мог этого изменить.

Глава 12.1. Пламень небесный. Верховная жрица Себия.

Как же дивно всё начиналось, будто кто-то нашептал мне в ухо забытую колыбельную из тех времён, когда я ещё верила в милость судьбы. Я знала, разумеется, знала с самого первого вдоха ядовитого воздуха, что в мире Артхол нам не суждено остаться навеки, даже на сколько-нибудь продолжительный срок. И всё же, как же сладко было пребывать там, в этом проклятом, истерзанном, умирающем мире! Несмотря на кислотную взвесь, висящую в небесах подобно слезам забытых богов, несмотря на бури, что обдирали кожу с нерасторопных и сжигали лёгкие тех, кто осмеливался дышать слишком жадно. Несмотря на незримое излучение, которого я, чьё естество соткано из небесного пламени, ощутить не могла, но достаточно было единожды взглянуть на изуродованные тела гнолов, на их искажённые черты, на язвы и наросты, что покрывали их шкуры подобно карте пройденных ими страданий, дабы уверовать без колебаний. Мой Бог не лгал. Да и как, скажите на милость, можно было сомневаться в Том, кто, как любили говаривать в моём родном краю, преломил с тобой хлеб? В Том, кто спас тебя не единожды, выдернув из объятий смерти, словно неловкого ребёнка из бурного потока?

Как же великолепен был храм, воздвигнутый во славу нашего Бога! Стены его, сложенные из чёрного камня, испещрённого жилами раскалённого золота, поднимались к самому куполу света, единственному островку чистоты в океане отравленного мира. Литании, написанные кровью и тушью, изготовленной из жертвенной крови, лились из уст певчих подобно тёмному вину, пьянящему сильнее любого зелья. А звон древних колоколов, словно сами небеса отзывались эхом на каждый удар, и казалось, будто умирающий мир на краткие мгновения вспоминает, каково это, быть живым.