Чтение онлайн

«Всегда ли недостаток пропорции сопровождает любой рост? Похоже, так задумано природой, хотя она во все времена работала неуклюже. Она принимается делать ногу, а получается крыло. И тогда она говорит: «Эврика! Да, именно это я и НАМЕРЕВАЛАСЬ сделать, но путем ТВОРЧЕСКОГО ПРОЦЕССА. Я действую, как инженер с богатым воображением!»

Мысли художника все дальше уносились к литейному производству, металлической стружке и проблемам, возникающим при сборке токарного станка.

«Природа исправляет диспропорции роста, внося изменения в эндокринную систему, – продолжал он свои размышления. – Так и мы, когда установлены каркасы и возведены стены, увольняем каменщиков и нанимаем маляров. Так вот, что означает, по сути, смена мирового режима! Новые гормоны! Новые ремесленники!»

Выше обозначенная запись датирована 7 апреля 2027 года. Это одно из самых ранних проявлений того, что в настоящее время принято именовать модным выражением «режимная ротация».

Озабоченность Теотокопулоса физическими и психическими аспектами любви, а также его необычайная способность связывать физиологические процессы с высшими эмоциональными проявлениями не должны нас интересовать, какими бы важными она ни казались в истории эстетического анализа. На целый год он сосредоточился на своем великом «Фризе желаний» в Трапезной Библиотеки искусств в Барселоне и больше не думал о политике. Ему нравились коллеги. Он одобрял разработки. И ему была предоставлена полная свобода действий.

«Собратья делают то, что считают нужным, – заметил он. – Налицо великие перемены. Несладко придется всем этим комитетам, которые сначала «санкционируют», а потом «пересматривают».

Затем Аристон попал под влияние очень оригинальной молодой женщины из Аргентины, тоже по-своему великой художницы, Хуаниты Маккайл. Мы видим ее в его набросках. Разные позы, разные жесты.

Вскоре он не без удивления отметил:

«Это существо умеет думать!»

До сих пор он ни разу не назвал ее по имени. Затем она стала появляться в его записях как «Джей». Еще спустя какое-то время этой женщины в его записях становилось все больше.

«Умная женщина меня пугает! Кто это был? По или Де Квинси? Должно быть, Де Квинси. Это ему приснилась женщина с грудями, которые внезапно раскрылись и превратились в глаза. Ужас! Обнаружить, что на тебя вот так смотрят».

Следующую страницу художник вырвал, единственную страницу, которую он когда-либо вырывал. Нам остается только гадать, какие помыслы она запечатлела.

А потом он вдруг резко вернулся к политическим спекуляциям. Многие записи начинаются словами: «Джей говорит, что» или заканчиваются – «Это идея Джей».

Через несколько страниц он повторил:

«Это существо умеет думать!»

А затем продолжил уже в несколько ином ключе:

«А я? Разве что только пальцами. Язык для меня слишком абстрактен. Или это правда, как она говорит, что я умственно ленив. Как же это возможно? Она называет меня УМСТВЕННО ЛЕНИВЫМ после того, как я проговорил с ней, не прерываясь, больше трех часов».

«Кажется, все мои маленькие блестящие мысли ничего не стоят по сравнению с тем, что делают наши социальные психологи. Мне нужно многому научиться. Полагаю, Джей могла бы стать превосходным педагогом для кого угодно».

И по сей день эти записные книжки сохраняют хрупкую грацию и душевную энергию Хуаниты Маккайл. Она, несомненно, была из тех женщин, кто мог бы стать социалисткой-революционеркой в XIX веке, комиссаром в ранней Советской России или труженицей Современного государства в середине ХХ века. Теперь она с упоением отдавалась ярко выраженной декоративной идиосинкразии, свободной для специфической политики своего времени. Очевидно, что еще до встречи с Теотокопулосом Хуанита была политически настроенной и политически мотивированной. У нее зародилось чувство, что мир движется куда-то не туда, но ясное понимание, что именно с этим нужно делать, пришло к решительной женщине только после знакомства с гениальным художником. Записные книжки со всей своей бесстрашной откровенностью показывают не только исключительную историю любви, но и то, что, возможно, неотделимо от любой стоящей истории любви, – взаимное обучение. Теотокопулос был ее первым и единственным любовником. Вначале он обращался с ней столь же небрежно, как и со многими другими женщинами. По мере того, как он ее узнавал, его преданность по отношению к ней становилась столь же огромной, как и ее – по отношению к нему.

Он ее изучал. Он делал бесконечные заметки о ней. И мы знаем, как она на него повлияла. Как он повлиял на нее, нам остается только гадать, но совершенно очевидно, что для нее одновременно существовали великолепие его даров и привлекательность его своенравного ребячества. Он в некотором роде умудрялся ее подавлять, что явно звучит в ее сохранившихся работах. Лучшей из них является самая ранняя.

Он дважды задавался одним и тем же вопросом:

«Я что, топлю Джей? Из-за меня ее творения теряют характер. Она заимствует мое видение. Та последняя карикатура… Разве я виноват? Такая чудесная штука. Давным-давно».

И дальше его настроение кардинально меняется:

«Материнская специализация! Подлейшая природная уловка, обкатанная на женщинах. Если они не собираются становиться матерями, если они НЕ МОГУТ ими стать, зачем они насыщаются материнством? Почему Джей думает о том, как дать мне больше свободы в ущерб себе самой? Она ушла в это с головой. Я ее об этом никогда не просил. Или..? Или каким-то неосознанным образом все-таки попросил? Нет, это просто ее врожденная порочная материнская забота. Я – ее любовник, и я же – ее любимый сын, а окружающий мир – мой брат, и с каждым днем ее работа, прежде замечательная, ухудшается. Моя возлюбленная становится все более политичной и социально-психологической. Из-за нас обоих!»

С этого момента политика в записях проходит очень мощным лейтмотивом. Более ранние выражают негодование изолированного человека, обладающего чрезвычайно мощной творческой энергией. Он оказывается одиноким и беспомощным в несимпатично упорядоченном мире. Поздние записи показывают, что та же самая индивидуальность расширяется до концепции всего мира, как пластичного материала, который поддерживается чувством понимания и движется совместно с родственными умами. Иными словами, Теотокопулос начал мыслить, как пробуждающееся эстетическое сознание мирового сообщества.

«Изменение режима должно походить на то, как цыпленок вылупляется из яйца. Скорлупу надо разбить. НО ЧТОБЫ ЭТО СДЕЛАТЬ, ОНА ДОЛЖНА СУЩЕСТВОВАТЬ! Да, это справедливо, поскольку существует пропорция, как во времени, так и в пространстве. Если скорлупа разбивается слишком рано, ничего не остается. Можно разве что приготовить скверный омлет. А упустишь время, цыпленок внутри умрет».

Сорок седьмая записная книжка почти полностью посвящена критике архитектуры Лигурийского побережья. Эти страницы настолько содержательны, что сегодня некоторые из набросков кажутся реальными рисунками нынешних условий. Так, например, подробно отображены обработка мыса Монако и сокращение террас. Но вот мечты об апельсиновых рощах уже кажутся причудливыми, поскольку Аристон ничего не знал о сюрпризе, который готовили экспериментальные ботаники.

Сорок девятая книжка тоже посвящена планированию.

«Планы на мир, – написал он на первой странице. – Взносы».

Похоже, он попросту развлекался таким образом через разные промежутки времени. При этом в нем проявлялись как блестящие пророческие ожидания, так и невероятные фантазии. Иногда, как и большинство пророков, он находил детали слишком сложными для себя и впадал в бурлеск.

Сохранилась длиннейшая запись очень современного оживленного спора об индивидуальности между ним и Хуанитой. В то время они, по-видимому, жили в Монтсеррате. По сути, заметки явились запоздалым анализом после окончания разговора, «выстрелом в убеждение», как это можно было бы назвать. Они уносят внимательного читателя на шестьдесят лет назад, когда влюбленная пара прогуливалась среди обвалившихся скал и ароматных кустарников под искривленными соснами. Оба остро реагировали на поток идей, свершивших окончательную революцию. Хуанита выглядела целеустремленной и критически настроенной. Аристона же болтало, как воздушного змея на сильном ветру.