Чтение онлайн

В Японии они представляли более ранний культурный слой, происходивший из Юго-Восточной Азии. Столетия феодальной власти, милитаризм конца 19 и начала 20 века, угнетающий характер современной системы образования создали поразительно закостеневшую ментальность современных японцев. Читая литературу ранних эпох, создается впечатление, что древние японцы очень имеют очень мало общего с сегодняшними осторожными бюрократами и послушными чиновниками. Поэтические древности, например, антология «Манъёсю» 8 века нашей эры, полна стихийности, простоты, и так же грубо отесана, как потолочные балки в доме Ия. Другими остатками того же периода являются «праздники голышей», когда молодые люди, одетые только в набедренные повязки, участвуют в безумных ритуалах плодородия, которые в конце зимы проводятся в святынях.

Еще одним обычаем, корни которого уходят в далекое прошлое, является yobai, когда-то очень популярная во всей Японии народная традиция, исчезнувшая везде, кроме нескольких далеких островов и городков, таких, как Ия. Ёбай, или «ночное подкрадывание», это способ ухаживания молодых мужчин за девушками. Парень прокрадывался в комнату девушки ночью, и если она его не отталкивала, то они спали вместе. Утром, на рассвете, он должен был так же незаметно уйти из дома, и если все проходило удачно, то парень регулярно посещал девушку каждую ночь, пока они не становились семьей. В некоторых городках этой привилегией пользовались так же путешественники, что в отдаленных районах могло быть попыткой увеличить приток свежей крови.

Сегодня большинство японцев скорее всего не знает, что означает ёбай, и это было едва ли не чудом, что этот обычай еще существовал, когда я поселился в Ия. Он был частой темой для шуток, и крестьяне время от времени спрашивали с хитрыми физиономиями, когда же я начну ночные приключения. Тогда еще ёбай мне казался местной особенностью, и лишь позже я понял, что в нем было что-то большее, чем мне казалось.

В эпоху Хэйан любовные приключения аристократов, запечатленные в таких произведениях, как «Рассказ о Гендзи», происходили по образцу ёбай. Аристократы посещали своих любимых только ночью, и должны были оставить их на рассвете. Классическая поэма Ariake no Tsuki (Месяц на рассвете) – это плач расстающихся любовников. Аристократы приняли крестьянский обычай ёбай, облагородили его и одели в парадный строй в виде элегантной каллиграфии, благовоний и многослойных одежд. Но в своей основе это по прежнему был ёбай, в котором главным акцентом была ночная тьма. Из этого позже было создано множество теорий об японской концепции эроса и романтизма.

Как показывает пример ёбай, в период Хейан первобытная ловкость постепенно уравновешивалась чувствительностью к изысканным искусству и любви. Между простотой и элегантностью возникала связь, следы которой видны в японском искусстве. На закате этой эпохи, в конце 12 века, наступило очень важное изменение, что-то вроде геологического разлома, которое сформировало японскую историю. После столетий властвования придворной аристократии старая система пала, власть взяла в свои руки армия, столицу перенесли из Киото в Камакура, и создали сёгунат, который управлял Японией следующие шестьсот лет. Закостенелость, которую мы знаем сегодня, это одно из последствий захвата власти военными. Предки жителей Ия убежали в долину еще перед этими изменениями.

Однако нельзя оценивать период армейской власти полностью негативно, хотя бы потому, что именно тогда родилась философия дзэн, чайная церемония, театр но и кабуки, то есть практически все виды искусства, которые сегодня считаются вершиной достижений японской культуры. Но под этим находится более глубокий слой, являющийся мешаниной тумана, камней, гигантских древесных стволов «эры богов», из которой родилась религия синто. И именно этот мир волнует меня больше всего, а его я не узнал бы, если бы не люди из Цуруя.

Я начал задумываться над тем, как назвать свой дом. Так как я играю на флейте, то думал о названии вроде «Дом Флейты». Однажды вечером, в присутствии Сёокити и группы местной детворы, я решил, что назову дом прямо сейчас. Основные слова для флейты – шоо и теки, — были отброшены детьми, как слишком «официальные». Мы начали просматривать старый китайский словарь, и нашли там иероглиф «чи», который означал бамбуковую флейту. Это был очень красивый иероглиф с «бамбуком» сверху, извилистой загогулиной в середине и «тигром» внизу. Такого иероглифа никто до этого не видел, но дети поддержали эту идею.

Иероглиф Ан, который обозначает дом, прикрытый соломенной крышей, прекрасно подходил для части названия, выражающей «дом», но так обычно называли павильон для чайной церемонии, поэтому он казался чересчур «интеллигентским». Продолжая листать словарь, мы обнаружили, что тот же самый иероглиф может читаться, как «иори». Соединение его и «чи» дало нам Чииори, что звучало забавно. Сёокити написал стихотворение о Чииори, которое безумно понравилось детям, и таким образом дом стал называться Чииори. Через много лет, когда я начал рисовать и занялся каллиграфией, этот иероглиф был моей печатью.

Когда я начал собственный бизнес, как антиквар, то снова воспользовался этим названием. «Чииори лимитед» была постоянным источником проблем, потому что никто не знает древнего иероглифа «чи», да к тому же никто не читает «ан» как «иори». Мне пришлось заказать специальную печать для налоговых документов, а в компьютере инсталлировать специальный шрифт, но не смотря на все эти сложности, я был очень привязан к этому названию. И хотя сегодня я работаю в Токио, Киото и Осака, достаточно одного взгляда на эти документы, чтобы ожили воспоминания из Ия.

Во время ремонта Чииори я научился множеству вещей, и одной из них было измерение дома. В древнем Китае размер здания определялся числом столбов, которые поддерживали его спереди и сбоку, или «пролетов». Япония унаследовала эту систему, и определила ширину пролета равной одному мату татами. Опираясь на эту систему пролетов и мат, развился архитектонический стандарт. Землю тоже меряют в матах татами. Мерой, которая используется даже сегодня, при повсеместном распространении метрической системы мер, является «цубо», т.е. один квадратный пролет, или поверхность двух татами (около 3,3 метров квадратных). Участок, на котором стоит мой дом, насчитывает 120 цубо. Спереди расстилается сад, ограниченный каменной стеной, которая является границей владения. Стоять на этой стене, это словно стоять на защитной стене замка: над кедровым лесом далеко на горизонте обрисовываются вершины гор. За домом располагается заросший бамбуком склон, через который бежит стежка к соседям.

В моем доме насчитывается четыре на восемь пролетов (примерно семь метров на четырнадцать), в нем есть большая комната, три на четыре пролета, в глубине которой находится токонома и маленький буддистский алтарь, а спереди располагается веранда. Эта комната выглядит как сцена из черных досок, и обычно пуста. В центральной комнате, два на два пролета, центральным пунктом является встроенный ниже уровня пола очаг. Вокруг него идет жизнь: здесь разжигают огонь, варят пищу, едят, разговаривают. Сзади расположены две спальни, единственные помещения с потолком (для защиты спящих от пепла, который сыпется из-под крыши). В самом далеком конце дома есть кухня, и место для работы. Ниже, у входа, участок утрамбованной земли.

Нижняя часть дома построена из ровных, отполированных досок, с опорами, которые стоят на равных промежутках друг от друга. Но в метре над головой, структура материала неожиданно меняется, линейный уклад уступает место стихийности. На обработанных колоннах лежит почти не тесаное дерево, такое массивное, что кажется непропорциональным в сравнении с размерами дома. Это типично японское решение, которое так же используется в святынях, где гладкая поверхность оштукатуренной стены вступает в неожиданный контраст с основой из необработанных камней. Внутри дома все поверхности гладкие, изгибаются под прямыми углами, но только до определенного уровня, а выше находятся скрученные, сучковатые балки, на концах которых еще видны следы от зубьев пилы, а уложенные боком огромные стволы деревьев творят дуги от одного до другого конца здания.