Чтение онлайн

Петр оперся локтями на колени и слушал Полехина согнувшись, принимая его слова как горький приговор, как заслуженный упрек, но большей кары, какую он уже получил от реформ предателей, ему и не должно бы быть. Не поднимая головы, он сказал потухшим голосом:

— Выходит, Мартын Григорьевич, ты делаешь меня все же без вины виноватым. Но ведь не один я оказался в заблуждении. Не только по моей лично вине, да и не по твоей вине тоже, все над нами произошло.

— Верно, не по нашей с тобой вине нас бросили в отравленное враньем капиталистическое болото. Но ежели всех нас таких соединить воедино, то, что получится? Получится, что произошла измена революционному классу рабочих, предательство дела освобождения рабочих от эксплуатации частным капиталом по вине каждого из нас.

— А может, не по предательству, а по глупости нашей все получилось? Не могло же думаться, что кто-то в нашем государстве поведет дело от лучшего к худшему, — все еще с угасшим духом оправдывался Золотарев.

— Ты все еще не можешь поверить очевидному, что наш народ продан мировому империализму? — засмеялся Полехин. — Отчасти ты прав — поймали нас, доверчивых простаков на застое, как воробья на мякине… А теперь пальцы кусаем… Посиди еще, послушай, что с нами получается: вот идут мои товарищи, — он указал на подходивших троих мужчин от заводских проходных.

Двоих мужчин Петр знал по былым частым встречам в общем потоке рабочих смен, это были рабочие из смежных цехов, третьего Петр иногда встречал в заводоуправлении, вероятно, это был инженер какой-либо службы. Петр поднялся было уходить, но Полехин остановил его, говоря: Посиди, Петр Агеевич, ежели не спешишь, послушай, мы здесь проведем заседание партбюро. Когда-то ты захаживал на наши открытые партсобрания и крыл нас наотмашь справа и слева, — и представил его подошедшим:

— Познакомьтесь — Петр Агеевич Золотарев, бывший знатный рабочий, а нынче бедствующий безработный.

— Да мы его знаем, пусть он с нами знакомится, — сказали рабочие, подавая ему руки и, дружески улыбаясь, крепко, с доверием жали его руку, а инженер подал руку со словами: Бывший заводской инженер Костырин, тоже безработный, но пристроился в ЖЭУ слесарем, садясь рядом и дружески глядя на Петра, добавил:

— Будете терпеть крайнюю нужду, составлю протекцию в ЖЭУ на слесаря… серьезно, серьезно, так сказать, по знакомству.

— Спасибо, — поблагодарил Петр, — а искать вас здесь?

— Да, да — здесь, так сказать, в штабе партбюро… нынче без знакомства и родственных связей не трудоустроиться, — смеялся Костырин, видать, он был веселый человек, бывший инженер завода, а теперь слесарь ЖЭУ.

Поговорили на заданную Костыриным тему, что если уволенные по сокращению рабочие завода и пристроятся куда-то на работу, много сил и здоровья потратится, а о потере трудовых ресурсов для страны и трудовой энергии для равновесия жизни и говорить нечего.

— Ну, ладно, в этом деле наша задача сводится к тому, чтобы довести до сознания рабочих, отчего происходит безработица, кто здесь виновник… А сейчас начнем заседание партбюро, — проговорил Полехин, поворачивая разговор в сторону дела, для которого собралось заседание. — Одного товарища нашего не будет — приболел, но нас большинство, нет возражений?

Костырин развернул на коленях книжку Календарь-ежедневник и приготовился писать.

— Как договорились прошлый раз, обсудим вопрос, связанный с положением детсада номер шесть. Вам, Кирилл Сафронович, что-нибудь удалось выяснить? — обратился Полехин к одному из рабочих.

— Да, вот копия подготовленного приказа директора на закрытие сада, у юрисконсульта мне сняли копию, тут уже все подписи, кроме директорской, ждут решения профсоюзного комитета, да там, как говорят, сопротивления не ожидают. Вопрос, как мне шепнули, запущен на полный ход: сад закрыть, работников сократить, помещение отдать в аренду. И еще мне подсказали, что над зданием кружится коршун с той крыши, под которой находятся магазины директора. Так что сдача здания детсада в аренду — хитрая уловка, не сумеем уловить, как оно окажется собственностью директора или его зятя.

— Шила в мешке им не утаить, — заметил Костырин, — я в городе уже слышал такой разговор.

— Дыма без огня не бывает, — добавил Полехин. — Эту уловку уже разгадывают в райадминистрации.

Потом докладывал второй рабочий Николай Кириллович о том, что в профкоме письма дирекции еще нет, но им известно, что оно подготовлено, обрабатывается идея с городскими властями. Но профсоюзники об угрозе, нависшей над детсадом, осведомлены и, по всему видно, возражать особенно не станут, так как содержать сад дальше денег нет.

— А до судьбы работников детсада и судьбы детей и их родителей им дела нет! — возмутился Полехин. — И никаких конструктивных мер — денег нет и все тут — Полехин помолчал, на его лице отразилось чувство внутреннего негодования, которое через полминуты сменилось чувством досады от бессилия, он повернулся на скамейке боком, поднял голову вверх, будто хотел понаблюдать, как закачались гибкие ветки тополя, потревоженные пропорхнувшим ветерком, потом встряхнул головой и сурово заговорил:

— Вот они, наши нынешние профсоюзы, так называемые свободные профсоюзы, — рабочих сокращают и увольняют по произволу, зарплату задерживают многомесячно, больничные листы не оплачивают, в больнице не кормят, белья нет, детсады закрывают, пионерские лагеря, профилактории ликвидировали, от Дома культуры и жилья отказываются, рабочие собрания не проводятся и вообще их изжили — но профсоюзникам ни до чего дела нет… Вот так, Петр Агеевич, мы, рабочие оказались никому ненужные, как рабочая сила. Превратили нас в бросовый товар на рынке, а бросовый товар, известно, как ценится.

— Все нынче свободные — рынок свободный, цены свободные, профсоюзы свободные, рабочие свободные, выборы свободные, власти свободные, государство свободно-безотчетное, капиталы свободно-безучетные и — торжество демократии, как безумная пляска на погосте вымирающего трудового народа… За что и борются либерал-демократы. Ура! — расхохотался Костырин.

На него посмотрели его товарищи без улыбок, сурово и молча, суровое молчание длилось несколько минут. От всего этого Петр как-то сжался внутренне и ощутил в груди гадючий холод. А инженер Костырин стал докладывать о своем поручении спокойно, словно не он только что бушевал до содрогания. Он сообщил, что работники детсада возмущены решением дирекции завода о закрытии детсада, но над возмущением довлеет растерянность и страх. Они сообща в один голос рыдают и просят о защите, готовы на любые шаги вплоть до коллективной голодовки.

Он от имени партбюро пообещал за детсад побороться и отстоять его. Петр внимательно прислушивался к беседе, или по ихнему, это было обсуждение вопроса, и понял, что забота этих людей о детском саде возникла не случайно, что судьба детского сада только один эпизод в противостоянии этих добровольцев тому, что противно народу творится директором завода. Детский сад, как уяснил себе Петр, — вызревший нарыв, чирей, возникший на покалеченном заводском организме, доведенном до неспособности справиться даже с чирьем.

А эти вот люди, объединенные в партбюро, добровольно взялись за операцию нарыва на заводском организме, и, похоже, обсуждают эту операцию не только сегодня, почему каждый член партбюро и отчитывается о выполнении своего поручения, как бы друг другу докладывают, что удалось сделать по выполнению добровольно взятого на себя обязательства. И кто еще может при полном бесправии взяться за такое дело, как спасение детсада для детей рабочих, а, по сути, для самих рабочих? И рабочие, наверно, поймут на этом примере, кто настоящий их заступник, у кого искать помощи, совета и защиты от произвола грабителя.