Чтение онлайн

— Придем! Встанем общим фронтом! Поддержим! Защитим! Дай сигнал! — раздалось множество громких возгласов, и даже Петр подал свой голос: Поддержим! Он сказал это, не договариваясь с женой, по велению товарищеского чувства. И тут же он вдруг понял, что поддержать друг друга в рабочей борьбе — это то злободневное, что осталось у рабочих не отнятое буржуазной контрреволюцией.

— Спасибо, дорогие товарищи! И да здравствует Первое Мая — день солидарности всех людей труда! — закончил свою речь рабочий.

За ним выступили представители других заводов, и у всех на предприятиях было одно и то же, и все звали к одному и тому же — к борьбе общим фронтом. Выступили учительница из школы района и врач заводской больницы и тоже рассказали об ужасно удручающем положении в их учреждениях. Выступил и знакомый уже профессор, поглаживая свою бородку, он уже не профессорским, а вполне ораторским голосом говорил:

— Уважаемые товарищи! Я рад в день Первомая приветствовать на нашем митинге не только присутствующих рабочих, но и интеллигенцию, и представителей профессорско-преподавательского персонала и студентов. Со мной на митинг пришло сотни две-три студентов нашего института. Мало, конечно, но дорого начало. Вообще-то, можно только пожалеть, что как среди рабочих, так и среди студенчества большинство еще не осознало ни того зла, которое совершается над народом, ни того, где кроется корень этого зла, ни того, как это зло можно пресечь, пока еще возможно… Обидно, разумеется, что интеллигенция никак не идет навстречу тому, чтобы осознать свой грех в содеянном ею, хотя отлично видны, какому губительному, уже не разорению, а уничтожению подвергнуты и продолжают подвергаться наука и образование, наша национальная гордость и наша державная сила. Наше учебное заведение, которое полностью находится на содержании государства, не имеет возможности платить за электроэнергию, газ, воду, другое коммунальное обеспечение, не в состоянии содержать научные лаборатории, кабинеты, вести научно-исследовательские работы. В институте остановились теоретические, конструкторские и опытнические разработки. Остановка и закрытие ваших цехов и заводов лишила, в частности, наш вуз производственной базы для практики студентов, прерваны хозяйственные связи для исследовательских испытаний и внедрения научных открытий и изобретений, трудового устройства молодых специалистов, — профессор взял микрофон в руки, приблизил его к себе, должно быть, считая, что его слабо слышат, некоторое время помолчал, вглядываясь в лица ближе стоящих слушателей. Его слушали с уважительным вниманием, молча и, когда профессор замолчал, все ждали продолжения его речи. И он, не выпуская микрофона, заговорил:

— Отсюда, товарищи рабочие, ваших детей вместе с вами лишили не только права на труд, но и права на будущее. Это же должны понять и вы, уважаемые студенты, что так же, как ваши отцы и матери, вы обречены на безработицу. Перед вами нет ясного и определенного будущего, вы лишены не только возможности, но и права уверенно строить свою жизнь. За всем этим стоит необходимость проникнуться мыслью, что нельзя соглашаться с тем положением, какое либерал-демократами создано для человека труда. Необходимо всем нам вспомнить, что в России в недавнем прошлом была совсем другая жизнь, в которой люди имели все гражданские и человеческие права на полноценную гармонически наполненную жизнь. Нам следует так же вдуматься в то, что той жизни мы были лишены обманным, насильственным порядком, к огорчению, с нашего общего одураченного молчания. Я сегодня ни к чему не буду призывать вас, надеясь, что вы всё понимаете сами, а если чего недопоймете, обратитесь к истории рабочего революционного движения в России. Единственное, к чему я хочу призвать вас сегодня — это к единению, это к солидарной поддержке рабочими студентов, студентами — рабочих, в таком единении перед нами никто не устоит. А митинги и служат такому единению, наращиванию наших сил… Спасибо за внимание, — закончил профессор и отступил, освобождая место. Ему долго и дружно аплодировали

За ним выступил представитель организации компартии и предложил принять резолюцию митинга. В резолюцию вписали все, о чем говорилось на митинге, а в заключение выразили недоверие президенту и его правительству. За резолюцию голосовали единогласно, а кто не голосовал, его не было видно за лесом рук. Расходились с митинга неспеша под звуки песни Вставай, страна огромная, которая гремела из громкоговорителя призывным набатом.

Золотаревы с площади пошли пешком, шли медленно и некоторое время помолчали, оставаясь под впечатлением митинга, думая об услышанном.

Весна на глазах, за каких-нибудь два часа еще больше позеленила, помолодила город, и солнце улыбалось работе весны с теплой лаской. Белые, округлившиеся по-весеннему облака, проплывали в небе так высоко, что тени от них, казалось, не достигали земли, на которой дружно расцветала жизнь. Жаждала расцвета и душа человеческая. Но, увы, невидимая сторонняя сила, чуждая весне обновления, давила на душу, и людям под этим гнетом дышать становилось все труднее, и было такое ощущение, что еще немного и человек задохнется.

— Ты не жалеешь, Танюша, что я завлек тебя на митинг? — спросил после продолжительного молчания Петр и взял жену под руку, и этот его жест был осторожный, как давно забытый первый жест любви, и этот порыв к близости не был простым проявлением любви, а был движением к ней как проявлением чего-то значительного, еще не проявившегося со всей четкостью, но уже ощутимого. Может быть, на этот раз это была благодарность за единомыслие, за слияние чувств.

— Что ты, Петя, — живо отозвалась Татьяна, заглядывая ему в лицо и отдаваясь воле его руки. — Мне было радостно поприсутствовать на митинге, я почувствовала себя участницей большого общественного события.

— А я на митинге, знаешь… как-то приподнялся сам над собой, — с некоторой откровенной радостью сказал Петр. — Очень хорошо, что на митинг к нам, рабочим, пришли и учителя, и медики, и студенты, и институтские преподаватели… Правильно профессор сказал, что надо всем объединяться и поддерживать друг друга. А на митинге, видишь, все вместе стоят плечом к плечу, в общий ряд выстраиваются.

Постепенно группы расходившихся с митинга людей таяли, разбредались по улицам и переулкам. И на улицах стала вновь видна обыденная будничная жизнь. На остановках троллейбусов и автобусов толпились люди с лопатами, тяпками, ведрами — спешили на огородные участки. И было горько и обидно видеть в этот яркий праздничный день, как навалившаяся забота о пропитании на предстоящую зиму заставила людей не только не замечать светлого праздника, а просто отодвинуть его от своей жизни. Петр от таких мыслей поморщился и покрутил головой. А Татьяна вдруг сказала:

— Понимаешь, Петя, митинг мне запал в душу; хорошо, что люди собрались на него в праздничный день и нашли там единомышленников, увидели, что в своей беде и со своими тяготами не одиноки и что в городе можно найти поддержку, как сказал наш заводчанин, — она вдумчиво взглянула на мужа, минуту помолчала, затем вновь проговорила:

— Все это хорошо, только все же главное что-то не было сказано.

— Что именно? Вроде как обо всем поговорили, — осторожно возразил Петр.

— В том-то и дело, что обо всем поговорили, а что дальше? Что будет дальше? С нами рабочими, с детьми нашими? — спрашивала Татьяна больше сама себя, растерянно глядя на Петра.

— Как же? Резолюцию приняли с недоверием Ельцину и правительству… Если будет упорствовать и не подаст в отставку, на следующих выборах не голосовать за него… — как-то старался Петр разубедить жену, чувствуя, однако, свою неуверенность.

— Приняли нашу резолюцию — ну, и что? Они, Ельцин и его прислужники, сами, наверняка, знают, что большинство народа ими недовольно и не доверяет им, а они продолжают властвовать и делать свое дело без народного доверия, похоже, с ненавистью к нашему советскому прошлому. И директор наш делает свое дело, скупил почти все акции и стал хозяином завода, — оживляясь, торопливо говорила Татьяна.

— Прикинь, что получается у нас на заводе: директор — хозяин, владелец завода, народного добра — общих средств производства, общего труда рабочих. Теперь у него одна забота, чтобы каждый рабочий был ему в прибыль. Выгоду государству он подменил выгодой для себя, равно как и рабочий нужен ему, пока прибыль дает. Так и Ельцин нас эксплуатирует! Нужны мы ему, когда избираем его, а избрали — он продолжает свое корыстное дело, и о народе говорит постольку, поскольку ему выгодно… Вот почему я говорю: митинг провели, на жизнь свою еще раз сообща посетовали, вроде как виновников нашли нашего бедственного положения и бесправия — а что дальше? Кто скажет что дальше? — какой уже раз спросила Татьяна мужа.

Петр, конечно, не имел ответа на такой вопрос, точно так же, как не имела ответа и Татьяна, и вопрос остался без ответа, и где его найти, и какой должен быть ответ — все это повисло перед ними в воздухе

Проба сил

Праздничные майские дни у Золотаревых прошли за городом на садово-огородном или, по-иному, на дачном участке, а дети погостили у бабушки, освободив маму от забот на целых десять дней. Май в эти дни расщедрился и одарил людей погожим теплом. И Татьяна в свое удовольствие поработала на грядках и с цветником позанималась и совсем позабыла свои городские невзгоды. Она хорошо загорела, поздоровела телом и духом. После загородного времяпрепровождения ей очень не хотелось возвращаться к своей городской жизни с ее неразрешимыми проблемами и непроходящими тяготами безработицы и унизительного нищенства. Нищенство при духовном богатстве культурного, образованного, профессионально подготовленного для творческого труда, молодого, физически и нравственно здорового человека — может ли быть более кощунственное издевательство над человеческой личностью только за то, что она принадлежала к числу советских людей? — спрашивала кого-то Татьяна.