Чтение онлайн

После всего увиденного она была уверена в том, что на такое решение она его уговорит, а он должен, наконец, решиться на необходимый шаг по партийной обязанности.

Затем она стала сортировать его документы по награждениям и неожиданно для себя заново открыла своего мужа. Оказывается, он был талантливый изобретатель и рационализатор, и это подтверждалось 12 авторскими Свидетельствами изобретений и принятых в производство рационализаторских предложений.

Да это же был большущий рабочий талант, целый незаурядный клад, — с восхищением думала она о своем Золотареве Петре Агеевиче, будто в первый раз видела свидетельства его таланта. А оно было и так: она увидела его талантливость впервые в документальном виде. Каждое свидетельство она видела в свое время по отдельности, было очень радостно, но чтобы вот так — все свидетельства, собранные вместе на столе в разложенном виде, — это было впечатлительно. Раньше подобная демонстрация как-то не приходила в голову. Да зачем, собственно, нужен был такой показ, если сам изобретатель был налицо, и от него что-то новое можно было ждать каждый день в свежем, горячем виде, как булку хлеба из печки.

Татьяна Семеновна знала, что на огромном заводе, ведущем в отрасли машиностроения, ее Петр как изобретатель и рационализатор был не один. В многотысячном коллективе рабочие-рационализаторы исчислялись десятками. Вместе с инженерами и техниками они составляли ядро технического и производственного прогресса на заводе.

Она знала, что главенствующими в деле прогресса были ведущие конструкторы и технологи, энергетики и прочие специалисты. И среди рабочих были специалисты высшего класса. В их числе был и Золотарев Петр, которого почитали как ведущего рабочего специалиста.

Развал производства и начали именно с развала производственного ядра завода. Ядро производственного прогресса оказалось ненужным, даже лишним. Нужным стало ядро прибыльной наживы, частного дохода даже через развал производства и его технологии.

Так начиналось гибельное для таких, как Петр Золотарев, уродливое, воровское первоначальное накопление частного капитала. За изуродованным, разграбленным производством пришел столь же уродливый рынок с рваческим грабительским ядром.

Такой спекулятивный, воровской рынок и свищет до сих пор, как Соловей-разбойник, созывая крупных хищников на окончательное растерзание великой социалистической державы, распугивая пичужек от капитала. А Петр Золотарев со своим высоконравственным началом в разбойном разгуле не годится. Нравственная чистота претит безнравственным основам рыночного устройства жизни…

Татьяна Семеновна решила показать Петру все его заводские документы в разложенном виде. Она была уверена, что и он сам всю свою творческую сладкую муку позабыл, вдруг насильно опрокинутый в порочную, темную бездну мира наживы. Однажды сложил весь свой талант в небрежный сверток, туго связал его, вроде как захоронил в гроб, как убитого, никому ненужного, отжившего духовного величия советского человека. Было ведь время яркого советского света, в котором он с чем только не соприкасался, все рационализировал. Выходит, природная натура его ко всему, где требовалось творческое начало, влекла необоримо. Но не должно умереть в нем творческое начало души. Не зря ведь говорят, что душа бессмертна. Глядя на все документы творчества, она окончательно укрепилась в мысли: оживить творческое начало в его душе на базе его талантливой головы, начиненной инженерными знаниями, какая может быть польза людям!

Она стояла над столом, украшенным дипломами и грамотами, как над скатертью с чудными вышивками, и говорила сама себе: Нет, я обязательно потяну его в институт на вечернее отделение, пока еще есть время до конца приема заявлений. Капиталистический угар схлынет с очумевших голов. Люди труда вернут себе народные заводы, тогда очень потребуются хорошие инженерные кадры. А бывшие советские опытные, бескорыстные инженеры, такие, как я, будут ведь утрачены, и тогда, наверно, снова пойдет полоса рабочих факультетов. И тут как раз ко времени явится талантливый молодой, не по возрасту, правда, инженер.

В открытое окно с улицы долетел гул остановившейся под домом машины, и раздались знакомые, родные до сердечной боли голоса. Сердце Татьяны Семеновны радостно забилось, она выглянула в окно. На улице, подле машины хлопотали ее дочь Катя и брат Семен. Какая неожиданная огромная радость!

Татьяна Семеновна по лестнице вниз спрыгнула кошкой, подбежала к машине с восклицанием:

— Прямо-таки какой-то божий подарок счастья! — она крепко обхватила Катю и, обцеловывая ее, причитала: — Доченька, Катенька, вот молодчина, что приехала!.. Как я по вас соскучилась! А Саша где? Что же он не приехал? — и все целовала ее щеки.

Катя высвободила свое лицо из ладоней матери, обняла ее за шею и степенно, важно расцеловала мать в губы, отрывалась, смотрела в глаза матери и снова целовала, говоря между поцелуями:

— Здравствуй, мамочка, я тоже по вас соскучилась и не выдержала, попросилась с дядей приехать, хотя до конца каникул остается две недельки.

Насладившись встречей с дочерью, Татьяна Семеновна обратилась к брату, по-сестрински обняла его, тоже расцеловала в губы и в щеки, даже чуточку растрогалась от радости встречи, сказала:

— Спасибо, что надумал приехать и Катюшу привез. А Сашу не взял?

— Саша чем-то занят, что-то они с Севой мастерят, не стал дело расстраивать своим отъездом. Говорит, что и так осталось до срока пребывания полмесяца… Ну, давайте брать сумки и заносить… Тут мать с Аней чего только не наложили.

Нагрузившись сумками и кошелками, все втроем с трудом поднялись в квартиру, зашли прямо на кухню. Опустив сумки, кошелки и узлы на стулья и на стол, втроем стали рядом, и Татьяна Семеновна принялась все осматривать сперва с внешней стороны. Потом она стала все распаковывать, удивляясь всему, что мать передала, как в недавнее безработное время. Тут были и три разделанные цыпленка, увесистые, жирные, и полная корзинка яиц, и килограмма три домашнего сливочного масла, желтого и ароматного, и двухлитровая банка свежего липового мёда, и такая же банка сметаны, загустевшей так, что только ложкой ее и взять, и кошелка красных фунтовых помидоров, и многокилограммовый закопченый свиной окорок, и узелок засушенных белых грибов, и трехлитровая банка творога, залитого по-деревенски топленым маслом.

Татьяна, осматривая все эти дары деревни, а вернее, дары родительских трудов, удивленно всплеснула руками и чуть не прокричала:

— Куда же мне все это девать, и когда же мы все это съедим. В холодильник все не вместить! — и, обхватив брата, она, как бы за родителей, стала вновь его целовать.

— А мне-то за что благодарность? Это уж матери поклон, да еще Ане — они вдвоем собирали, при встрече расцелуешь, — отшутился Семен, — надеемся, скоро приедете?

— Да уж непременно приедем — есть чего порассказать… Идемте в зал, сядем, поговорим. Вы все должны мне порассказать, — схватила Татьяна Катюшу и Семена за руки и потянула в зал.

Но Семен не стал садиться и сказал:

— Я не стану садиться. Вы пока вдвоем поговорите, а я должен по делам в обком компартии съездить: я теперь избран первым секретарем Надреченского райкома КПРФ, и у меня есть дела в обкоме. Так что я сначала съезжу туда, а потом и поговорим.

— Потом ты умчишься назад, домой, — пожалела Татьяна.

— Нет, сегодня я останусь ночевать.

— Вот чудесно! — закричала, подпрыгнув, и похлопала в ладошки Татьяна, совсем по-детски.

Семен поцеловал сестру и быстро, слегка ковыляя на побитых ногах, вышел, Татьяна осталась с дочерью и любовалась ею, оглядывая кругом.

— Ты вроде как похудела, Катюша? Правда, загорела и будто подросла.

— Зато я стала крепкая и сильная, на весь год сил набралась, и для университета потом хватит, ведь следующим летом для деревни времени не будет, — повернулась кругом Катя так, что от ее короткого платья по комнате пропорхнул ветерок. — А это ты что, мамочка, на столе разложила?

— Это все пусть лежит до прихода папы, — ответила мать, любовно глядя на стол, и рассказала дочери, что и для чего она разложила на столе.