Чтение онлайн

В Кишинёве в эту пору русский язык ещё не внедрился, хотя пришлое чиновничество вело делопроизводство на государственном языке, военные низших чинов тоже говорили по-русски. Но в офицерской среде в ходу был французский язык. Пушкин даже жаловался в письме брату Лёвушке на то, что забывает язык («с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку») и просил писать ему по-русски. Когда в двухэтажном доме Михалаки Кацика на углу Павловской стало собираться изысканное общество, хозяин-грек (правда, кишинёвец Анатолий Штаркман в книге «Пушкин в ермолке» утверждает, что это был еврей Моисей Кац) не мог понять, на каком языке говорят господа. А говорили они по-французски, языка этого хозяин дома и его любопытная жена, подслушивавшая разговоры гостей, не знали. Правда, большинство собиравшихся в доме Михалаки были иноземцами – Луис Винсент, Шарль Сикар, Пьер Флери, однако главенствовал генерал-майор Пущин, которого Пушкин, самый «взрывной» участник собраний, именовал не иначе как «грядущий наш Квирога» (испанский революционер, глава левого крыла кортесов). Пущин снял дом Кацыки, находящийся неподалеку от дома штабс-капитана Стрельникова, часть которого была отведена ему как бригадному командиру, снял его для собраний масонской ложи, ещё не получившей официального статуса и номера от Великой Ложи «Астрея», которую в Петербурге возглавлял наместный мастер генерал-лейтенант Кушелев, но братья-масоны пребывали в ожидании. Пушкин предлагал назвать эту провинциальную ложу «Овидий». Образ опального римского поэта Овидия Назона был ему близок, он себя сравнивал с ним. Дом этот, основательно вросший в землю, сохранился, а сама улица, в начале которой он находился и где во множестве проживали в ту пору евреи, получила название Кациковской.

Масонская же ложа просуществовала четыре месяца, но так и не получила названия, более того, из Петербурга летом 1822 года воспоследовало повеление самого императора «все масонские ложи закрыть и учреждения их впредь не дозволять». И вообще, как выразился Инзов, «дела пошли под уклон».

Недалёк уже был тот час, когда и сам Инзов выйдет в отставку, а Бессарабская область переподчинится новому генерал-губернатору Новороссии графу Воронцову как её наместнику. Произойдёт это в 1823 году. А пока отстранены от должностей и покинули Кишинёв генералы Орлов и Пущин. Взят под арест и содержится в тираспольском каземате просвещённый майор В.Ф. Раевский, единомышленник Орлова, преданный ему человек, «спартанец», как прозвал его Пушкин (поэт успел предупредить его о возможном аресте), который первым пойдёт по делу декабристов. Уволен в отставку верный соратник Раевского капитан Константин Охотников, политический мечтатель, преподававший математику в Ланкастерской школе. Вынудили выйти в отставку Ивана Петровича Липранди, человека отчаянной храбрости и при этом редкого ума, книжника, владельца прекрасной библиотеки, три тысячи томов из которой, относящихся к истории Турции, купила у него петербургская библиотека Главного штаба в 50-х годах ХIХ века.

Пушкин жалуется Вяземскому на то, что в бессарабской глуши «барахтается в грязи молдавской», что среди «сонных молдаван» ему «кюхельбекерно»: «Живу меж гетов и сарматов», «Здесь не слышу живого слова европейского», «О Кишинёв, о тёмный град!» На исходе 1822 года жалобы поэта были не беспочвенны. Пушкин в Кишинёве не только танцевал, напропалую флиртовал с дамами, разгуливал в парке в маскарадных костюмах (рядился то в турка, то в серба, то в молдавана, то в еврея), играл в карты, затевал дуэли, но и писал, много читал, пользуясь библиотеками Орлова, Инзова и особенно Липранди, он любил живую беседу с умными и просвещёнными людьми. Теперь этого удовольствия он был почти лишён.

Князь П.И.Долгоруков, побывавший в 1822 году в Кишинёве, пишет в дневнике: «Приезжая группа актёров явилась к нам с рекомендательным письмом от графа Ланжерона. Французы эти, потешавшие его сиятельство в Одессе, на обратном пути думали остановиться в Кишинёве и выручить сколько-нибудь денег, не ведая того, что бывшая зимою ясская труппа немецких актёров с трудом расплатилась в долгах и кое-как убралась отсюда к австрийской границе…» Тем самым он подтверждает, что кишинёвское общество не доросло до театра и Пушкин был прав, называя себя пустынником.

Тот же Долгоруков рассказывает о забаве, любимой местными простолюдинами более, нежели театральное зрелище на чужеземном языке, за которое ещё и надобно платить: «… ввечеру ходил прогуливаться на Булгарею. <…> у Бендерского выезда происходила борьба. Двое нагих схватываются и пробуют свою силу. Не видал я кулачных боёв, но уверен, что эта забава должна быть гораздо предпочтительнее нашей российской потехи. Там подбивают глаза, сворачивают скулы, здесь, напротив, одна ловкость, гибкость и проворство дают победу. Борцы употребляют особенную хитрость одолеть друг друга: то стараются опрокинуть посредством потеряния перевеса, то лягут один против другого и ищут решить превосходство руками и грудью. Побеждённый валяется в пыли, победителя поднимают кверху. Народ приветствует его криком, господа кидают ему деньги. <…> Пушкин был также в числе зрителей. Ему драка очень понравилась, и он сказал мне, что намерен учиться этому искусству».

Но вот ещё один собеседник поэта, Долгоруков, проведя год в Кишинёве, укатил в Петербург, а Пушкин зачастил в острог. Заботами Инзова тюрьма была возведена за городом как настоящий замок с башнями и бойницами. Перед ней расстилалось Сенное поле со Скотопригонным рынком, где шла бойкая торговля. Тюрьма простояла более века и разрушилась во время землетрясения 1940 года. Ещё до приезда Пушкина в остроге находился в заключении удалой гайдук Георгий Кирджали, болгарин, судьба которого вызывала большой интерес поэта. Известный разбоями от Днестра до Дуная, гроза помещиков и купцов, он примкнул к гетеристам и был якобы выдан турецким властям по их требованию. Когда Пушкин сопровождал Липранди в его десятидневной служебной поездке по Бессарабии по маршруту: Кишинёв – Бендеры – Каушаны – Аккерман – Шабо – Татарбунары – Измаил – Болград – Леово – Кишинёв, они проезжали мимо болгарского села, где жила с детьми жена Кирджали. Пушкин напишет о нём. «Кирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец», – так начинает он свою повесть «Кирджали» в 1833 году.

Б.А. Трубецкой в своей книге «Пушкин в Молдавии» представляет гайдуков благородными разбойниками, народными мстителями. В реальности «робингудства» не наблюдалось. Банды разбойников-гайдуков, к которым прибивались дезертиры и арнауты (албанцы), недовольные условиями службы, наводили страх на путников на дорогах Бессарабской области и грабили не только богатых, но и крестьян. Поймать их было трудно, на быстрых скакунах во весь опор уносились они за Прут, в Яссы. У меня больше доверия очевидцу Вельтману, нежели советскому профессору, который в угоду господствующей идеологии повсюду ищет и находит «р-р-революционность» и протест против царского самодержавия. А Вельтман пишет следующее: «В Молдавии и вообще в Турции разбойники разъезжают отрядами по деревням, берут дань, пируют в корчмах, и их никто не трогает». Он же подробно рассказывает о том, как был схвачен предводитель одной из шаек Урсул. «Я полагаю, что поэма „Разбойники“ внушена Пушкину

взглядом на талгаря (вора. – Г.И.) Урсула. Это был начальник шайки, составившейся из разного сброда вольнолюбивых людей, служивших этерии молдавской и перебравшихся в Бессарабию от преследования турок». Возможно, не только «Братья-разбойники», но и куда более знакомые строки: «Сижу за решёткой в темнице сырой, / Вскормлённый в неволе орёл молодой» – родились после посещений Пушкиным кишинёвского острога.

Хотя поэт часто бранил Кишинёв, в стихотворении, которое имеет подзаголовок «Из Бессарабии», адресованном Евгению Абрамовичу Баратынскому, чей поэтический дар он высоко ценил, Пушкин в 1822 году не без гордости пишет:

Державин, который, «в гроб сходя, благословил» лицеиста Пушкина, в своё время написал «Песнь на взятие Измаила», но в Бессарабии никогда не бывал. Известен он не только поэтическими заслугами, но и тем, что официально поддержал обвинение евреев в ритуальных убийствах. Так что старик Державин и «нас» заметил, но о благословении не могло быть и речи. Правда, в докладе императору Александру I одописец рекомендовал всеми мерами привлекать евреев к обучению в общих учебных заведениях, так как это будет лучшим средством борьбы с пагубным воздействием Талмуда.

В отличие от автора «Фелицы» Пушкин, как мне представляется, юдофобией не страдал. В Кишинёве он не раз и не два общался с евреями. Сохранилась запись в его дневнике от 3-го апреля 1821 года: «Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита. Во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах: со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движения! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их». Во-первых, заметим, евреев много: в 1812 году Бессарабию присоединили к России вместе с двадцатью тысячами евреев, в ней проживавших. В пушкинскую пору они составляли половину населения Кишинёва, почти вся торговля и ремёсла принадлежали им. Во-вторых, Пушкин отдаёт предпочтение им по части благочестия. А то, что он называет евреев жидами – отнюдь не проявление антисемитизма. В ту пору в Восточной Европе жид и еврей были понятиями тождественными (в Польше по сей день), и в Кишинёве до середины ХIХ века евреев называли жидами.

Но в конце ХIX века слова «жид», «жидан» были уже обидными, оскорбительными. Дразнилка «Жид, жид по веревочке бежит» меня в детстве неприятно задевала. Но моя мама, родившаяся за чертой оседлости перед Первой мировой войной, рассказывала, что в 1920-е годы бабушка водила её в театр и заезжая труппа исполняла оперу Галеви «Жидовка». Встав в позу, она патетически выводила начало арии главного героя: «Рахиль, ты – дочь моя!». В советские годы эту оперу, если и исполняли, то под названием «Дочь кардинала», но до этого она по-русски называлась так, как было принято в то время, – «Жидовка».