Чтение онлайн

— Открой, — сказал я. — Мне нужно к Юлии Семеновне.

— Что нужно? — спросил тоненький голос.

— Мне нужна Юлия Семеновна. Она пригласила меня.

Дверь открылась. Я увидел седую старушку. Глаза ее смотрели внимательно и ласково.

— Юля будет позже, молодой человек, — сказала она нараспев. — А вы кто, ученик?

— Нет еще, но вообще-то да.

— Приходите, приходите позже, — сказала старушка, и дверь закрылась.

Я пошел вниз. Глухо и монотонно постукивали и поскрипывали мои рабочие ботинки. «Может быть, это и к лучшему, что ее нет дома, — подумал я. — Какой из меня француз?»

Навстречу мне по лестнице легко поднималась девушка. Тоненькая, длинноногая, в шерстяной вязаной кофточке, в белых туфлях и с белой сумочкой в руке.

Девушка подняла голову, и мне показалось, что ее большие черные глаза обрадовались, увидев меня. Я услышал голос, такой же мелодичный и детский, как у той седой старушки.

— Вы Леня? — спросила девушка.

— Леня, — сказал я.

— Тогда вы ко мне, — улыбнулась девушка и протянула руку.

Я осторожно сжал тонкие пальцы, веря и не веря, что передо мной Юлия Семеновна, преподавательница французского языка. Она была ну совсем как девочка, только высокая и смелая не по-девчоночьи. Я подумал, что мне очень трудно будет называть ее по имени и отчеству.

— Хорошо, что мы встретились. У вас было такое лицо, будто вы уходите, чтобы не вернуться больше, — сказала Юлия Семеновна, когда мы стали подниматься по лестнице.

— Это правда, — признался я.

— Вот и напрасно, — горячо сказала Юлия Семеновна. — Раз вы пишете стихи, вам обязательно нужно знать французский язык. Бодлер, Рембо, Вийон, столько прекрасных поэтов писали по-французски. Когда я услышала вас по радио, то очень удивилась и обрадовалась: оказывается, ремесленников обучают французскому языку. А ведь о них я слышала разное. Больше, признаться, плохое. Что вы хулиганистые, что вам ничего не интересно. А тут вдруг стихи, и французский… — Юлия Семеновна даже руками развела.

— Это о нас плохо говорят потому, что среди нас попадаются, конечно, и так себе ребята. А мы очень заметны, в форме. Чуть что, все валят на нас, — сказал я обиженно. — Однажды я ехал в автобусе, увидел, что у одной тетки сумочка открыта. Я ей говорю: «Закройте, а то еще останетесь без денег». А она как заорет: «Ремесло! Жулики! Сам открыл, а теперь еще издеваешься!» И требует, чтобы меня обыскали. «Да вы сначала сумочку проверьте», — сказал кто-то. Тетка порылась — все на месте. Замок — щелк, и заткнулась.

— Таких теток на всех хватает, — сказала со вздохом Юлия Семеновна. — Но я, честно говоря, тоже побаивалась ремесленников. — Она посмотрела на меня, улыбнулась и добавила: — Пока вас не услышала. Теперь вы мне расскажете о ремесленниках побольше. Я вам французский — а вы мне про себя и своих друзей, идет? — живо спросила она, снова протягивая руку. И уже перед самой дверью ее квартиры мы скрепили наш договор таинственным и крепким пожатием рук. И сразу мне стало просто и легко, как будто я встретился с давно знакомым человеком.

Комната Юлии Семеновны была большой, светлой. Никогда мне еще не приходилось видеть столько старинной мебели — резного и полированного дерева. Даже тяжелый стол окружали не стулья, а кресла с фигурными спинками. На стенах висели расписные фарфоровые тарелки, картины в тяжелых рамах. Казалось, я попал в жилье к людям совсем другого времени. Но это мне понравилось. У француженки все должно быть не как у всех.

— Бабушка, это вот и есть Леня Ефремов, — сказала Юлия Семеновна седой старушке, которая стояла с полотенцем в руках возле массивного буфета, старательно протирая тарелку с каким-то сложным рисунком на донышке.

— Да уж знаю, знакомы, — улыбнулась старушка. — Я думала, что это двоечник какой-нибудь не дает тебе житья, а потом догадалась. Вы садитесь сначала к столу, дети мои, а уж потом за науку. Мойте руки. Вы, молодой человек, наверно, прямо с работы?

— Да, прямо с работы, — сказал я, украдкой поглядывая на свои ладони в ссадинах и мозолях, на длинные, не очень-то чистые ногти.

Умывался я над большой белой раковиной, розовым душистым мылом. Вытирал руки мягким мохнатым полотенцем. Вспоминал, как мне приходилось отдраивать их после работы жестким песочком или древесными опилками, чтобы выгнать из пор и трещин кожи въедливую заводскую грязь, как потом я подходил к мокрой, захватанной вафельной вытирашке. Что и говорить, у француженки разве может быть такое? У нее, наверно, все как в Париже.

Обломком старой своей расчески я старательно причесал волосы перед маленьким зеркальцем над раковиной, расправил под ремнем складки гимнастерки, вошел в комнату.

На круглом столе, на белой скатерти рядом с неглубокими тарелками аккуратно лежали ножи, вилки, ложки — они были большие, тяжелые, должно быть, серебряные. Посредине стояла плетеная хлебница, наполненная до самого верха кусками хлеба и булки. На столе красовались хрустальная солонка, перечница и еще какие-то массивные граненые пузырьки.

— Я супа не буду. А вот Леня — обязательно, — сказала Юлия Семеновна.

Я не стал отказываться. Суп, так суп. Я вообще никогда не отказывался от еды, даже если был сыт. Дают, значит ешь. Суп оказался очень вкусным, и я только сначала стеснялся, ел не спеша, а потом все пошло, как обычно — быстро, с удовольствием.

— Молодец, — сказала старушка. — Вы, молодой человек, хорошо едите. Мужчине это к лицу.

Я подумал, что мне обязательно нужно чем-то отблагодарить приветливую и любезную старушку.

— Такой вкусный суп я ел только у своей бабушки, — сказал я, хоть не помнил ни одной из своих бабушек.

— Ешьте на здоровье, — улыбнулась старушка. — Я вам еще могу подлить.

— Леня, а кем были твои родители? — спросила Юлия Семеновна, медленно разрезая кусочек мяса и намазывая его горчицей.

— Мама была медицинской сестрой. Отец… Даже не знаю, кем он был. Он работал сварщиком, плотником, пел в театре, настраивал рояли, он все умел.

Мне показалось, что уж очень неинтересно я представил моих родителей, и я тут же вспомнил рассказы родственников о деде, в честь которого меня назвали Леонидом.

— А вот мой дед, — начал я, — сперва был пастухом. Потом выучился, стал мастером на Балтийском заводе. Без него, кажется, ни один корабль не спускали на воду. Он так разбогател, что купил тройку рысаков. Лошади у него были знаменитые, с особым шагом. К передним ногам одну подкову им приделали тяжелую, другую легкую — вот и привыкли они бегать по-особому.

— Я-то еще помню рысаков, — мечтательно сказала бабушка. — И пролетки, и конки. Помню даже, как на Аничковом мосту стояли торговки со всякими селедками. Больше всех сладостей я любила рыбьи глаза. Положу в рот и сосу вместо конфеты.