Чтение онлайн

Яма была засыпана, и новой пока не предвиделось. Однако вопрос поставлен неумело, небрежно. Не похоже, чтобы его долго обдумывали. Видимо, не это главное, не с тем он пришел.

– Все живое чувствует, а Он - живой организм.
– Доктор следил за выражением лица Марио. Достаточно ли такого объяснения? Пожалуй, маловато.
– Его вырастили из человеческого зародыша. Прервали у женщины беременность, извлекли эмбрион и потом в искусственной среде растили только ту часть, которая становится мозгом.
– Теперь, кажется, достаточно.

– Я слышал, когда человеку делают операцию на мозге, он ничего не чувствует. А у Него?

– Вы имеете в виду болевые ощущения?

– Да. Ему можно сделать больно?

Странная постановка вопроса, странный интерес.

– Признаться, не задумывался.
– И тут доктор не очень кривил душой.
– Он никогда не жаловался на какие-то боли или недомогания. Меня больше занимает другое - Его психическое состояние... Простите, может, включить свет?

Марио было все равно, его устраивал и полумрак, но раз тот считает... Доктор зажег люстру, вернулся к столу и выключил настольную лампу. Стало светлее, но не уютнее.

– Человеку можно причинить боль не только физически, скажем, ударив или уколов. А оскорбление, обида, унижение, предательство? Говорим же мы: душевная травма, душа болит... В Башне живет личность, уникальная личность, и никто не знает, что ее волнует и беспокоит. Мне кажется порой, что мы перед Ним мелкие, ничтожные людишки и просто не в состоянии Его понять... Но вы, кажется, спрашивали о другом?

– Мне это тоже интересно. Говорите, из зародыша? И есть женщина, которая как бы его мать?

Все-таки трудно уловить ход мысли этого странного новосела Нью-Беверли, жаль, что не успел к нему как следует присмотреться. Что это он опять полез в правый карман?

– Эту женщину вы увидите; возможно, скоро. Временами она объявляется в Нью-Беверли.

Снова провал. Разговор оборвался. Закончен или еще не начинался? А почему, собственно, нужно чего-то ждать? Зашел человек наведать, показаться. Виделись только утром, за столом. Обедали порознь, ужинали каждый у себя. Так что вполне естественно заскочить перед сном, переброситься несколькими словами. Не совсем чужие, живут под одной крышей - стоит лишь пройти по коридору. И не скажешь, что визит такой уж праздный. Вопросы со значением. Не о погоде, не о вчерашних снах, не о Полковнике, наконец, которому мыли-перемыли все косточки, - неизменная мишень острот и пересудов... А рука все еще в кармане. Ему же неудобно так сидеть, локоть почти вывернут.

– Доктор, я никогда не был у врача.

– Мне передали.

– И ничего такого не замечал.

– Самому такие вещи незаметны.

– И никто, поверьте, мне раньше не говорил. Вот только здесь.

– Тоже не замечали. И потом... люди деликатны.

– А вы?

– У медиков профессиональный взгляд.

– Так вы считаете, что...

– Я ничего пока не считаю, и мне нечего вам сказать.

– Но я же вижу... вы присматриваетесь.

– Такая у меня профессия.

– А если вдруг?

– Там будет видно.

– Что тогда со мной?

– Я не решаю. Во всяком случае, мой долг - сообщить. Все, что касается Башни, слишком серьезно. Никто и ни в чем рисковать не может, не имеет права. Вы тоже это знаете.

– Но почему, какой я дал повод?

Блеф все это, выдумки, меня не в чем подозревать. Слишком смахивает на шантаж. Может, я угадал - шантаж? Кому-то надо, чтобы я был такой или чтобы все думали, что я такой.

– Хотите сказать, что и я?!
– Лицо Эгона пошло пятнами.

– Нет, Доктор, извините, я не хотел вас обидеть. Но что мне остается думать?... Так вы ничего мне не скажете?
– Марио встал, собираясь уходить. Он так и не вынул руку из кармана.

– А что вы желали бы от меня услышать?
– Эгон, назвавшись медиком, не мог позволить себе обидеться или рассердиться. Он и так уже переступил границу.
– Если желаете знать, я ждал вашего прихода. Да, ждал, простите за откровенность, только надеялся, что вы придете и скажете: помогите. Тогда бы я знал, что делать и что сказать. Но вы пришли и говорите: отвяжитесь. Так что я могу вам сказать?

Марио, наконец, вытащил руку из кармана. На ладони заиграли самоцветы. Протянул Доктору.

– Все держал, боялся забыть.

– Что это, зажигалка?
– Эгон поднес ее к глазам.
– Славная вещь, похоже - коллекционная.

– Нравится? Был сегодня на выставке, оказался, представьте, десятитысячным. Памятный сувенир от дирекции.

– Что-то уж щедро...

– Я вот тоже так думаю. Оставьте у себя, Доктор, она мне ни к чему. Считайте, что это гонорар за мой визит. Я тут наговорил вам... И все же не думайте, что я... пациент.

Покачиваясь в кресле-качалке, он поджидал ее за хрупким переносным столиком, таким крохотным, что если двое вплотную сядут - встретятся носами. Еще одно кресло напротив, и тоже качается - он задевает его ногой. Кому-то приглянулась площадка между двумя вековыми кедрами, и этот кто-то не поленился перетащить сюда и стол и кресла, а потом они так и прижились здесь, будто сами выросли под деревьями, как грибы. Место, надо отдать должное, удобное, особенно для тихих бесед - вроде бы открытое, на виду, но и уединенное, аллея проходит стороной. Издали заметив, что беседка занята, никто не подойдет. И ждать здесь удобно, полный обзор. Стоит ей показаться, он успеет выйти навстречу.

О встрече они не договаривались. Марио знал, когда примерно она покидает лабораторию, знал, что после работы сразу же идет к себе, чтобы отлежаться, отдышаться и вообще приобрести, как она сама говорила, женский вид, и тут, на пути к коттеджу, он ее и перехватит.

Так получалось, что те немногие встречи, когда они были вдвоем, проходили в парке. Вот с Жаном и Эгоном - то в кабинете, то в лаборатории, словом, в помещении, а с Сьюзен - в парке. Они как бы остерегались оставаться одни в четырех стенах. Он так и не был еще в ее комнатах, не видел, чем она окружила себя, как держалась в домашней обстановке, и, наверное, поэтому представлялась ему если не загадочной, то, во всяком случае, не совсем понятной, неуловимой, будила воображение, заставляла вспоминать, и думал он о ней чаще, чем о ком-либо другом. Ее отношение к нему сбивало с толку. Подкупающе приветлива, дружелюбна - и вдруг высокомерие, почти враждебность. Открытость и настороженность, доверие и подозрительность, а то бесконечная печаль в глазах, словно жалела его: бедный Марио! Но знал он ее и насмешливо-веселой, даже игривой, и тогда он чувствовал себя особенно легко и непринужденно...

Качались кресла, качались деревья и небо. Потрескивали, ломаясь, сухие ветки. Неслышно осыпались побуревшие иглы кедры сбрасывали старую хвою... Середина августа, до осени вроде бы далеко. А когда хвоя должна осыпаться? Может, круглый год? Состарится, отживет свое - и вниз, в землю. Как люди, не зная сезонов.

Особых дел к ней не было. Захотелось поговорить и только. Стих на него такой нашел - выяснять отношения. Вчера с Доктором, а сегодня с Сьюзен. Ему казалось, что, встретившись, выговорившись, он избавится от каких-то пут, повязавших его по рукам и ногам и не дающих ему быть самим собой. И это хорошо, что о встрече они не договаривались,- пусть она произойдет по одному его хотению. Сьюзен и не предполагает, что ее ждут в беседке под старыми кедрами и что она не попадет сразу к себе в коттедж, а будет остановлена на полпути, кто-то нарушит естественную череду событий в ее сиюминутной жизни. И этот кто-то - он, Марио, который сам так решил, сам того хочет. Река, в которую его швырнула чья-то воля, несла уже не труп, а живое тело, и он все больше ощущал себя пловцом, способным пристать к тому или иному берегу и даже плыть против течения. Он непременно поплывет, когда узнает, кто он и зачем здесь.