Чтение онлайн

Такое восприятие — редкая форма извращенного хроноцентризма. Если в конце XX века и начале XXI века мы наблюдаем и пишем с известным нравственным негодованием о творящихся в эпоху Средневековья ужасах, которые потрясли нас до глубины души, то почему эти ужасы должны были вызывать какую-то другую реакцию у людей того времени? Да, жизнь тогда была более трудной и жестокой — чума, другие эпидемии и болезни, всеобщая антисанитария и голод делали смерть вполне обыденным явлением. Но это вовсе не обеспечивало европейскому населению какой-то особый иммунитет к страданиям, и людям того времени случайные либо намеренные проявления насилия и жестокости причиняли отнюдь не меньшие переживания. Предположить иное — значит утверждать, что последующие поколения лучше предыдущих, в них больше сострадания, они цивилизованнее и гуманнее. Подобная приверженность ко всему новому привела к тому нелепому представлению, которое долгое время господствовало в ученых кругах, но, в конце концов, было опровергнуто научными исследованиями и здравым смыслом. Оно заключалось в том, что вплоть до начала Нового времени родители не поддерживали таких прочных эмоциональных связей со своими детьми, как сейчас. В качестве рационального объяснения подобного вздора служило то, что нищета, болезни, голод и высокая детская смертность вынуждали родителей подавлять привязанность к своим отпрыскам, поскольку глубокие эмоциональные переживания могли оказаться в итоге безрезультатными. Иными словами, получается, что детей любили меньше, потому что родители не могли позволить себе муки частых потерь. Но такой подход совершенно противоречит человеческой природе. Аналогичным образом нам не следует притуплять или смягчать приведенные в данной книге факты жестокости и изуверств, руководствуясь тем, что по прошествии стольких веков, т. е. за давностью лет, они уже таковыми не выглядят. Смерть не подчиняется законам спроса и предложения, даже на переполненном рынке она не девальвируется. Когда мы говорим о страхе средневековых воинов перед лицом смертельной опасности, то можете не сомневаться: этот страх был не менее реальным, чем сегодня.

Но почему же в таком случае средневековое общество было столь жестоким, почему простые люди требовали целых спектаклей с изуверскими пытками и казнями? Неужели садистами их делала сама среда обитания, суровые условия жизни? В данной главе мы исследуем, как подобные порывы в них самих во многом подстегивались страхом случайной жестокости и как на основе стремления к стабильности формировались общественные взгляды. В последующих главах мы обсудим и проанализируем, почему в эпоху средневековых войн совершались зверства, как это выглядело в обстановке тотальной жестокости. Цель книги состоит в том, чтобы объяснить природу зверств — не оправдать их, а, скорее, обнаружить на их фоне определенную военную подоплеку. Тем не менее война, являясь двигателем прогресса и стимулируя развитие техники, сохраняет свое мерзкое, неприглядное лицо и заключается не только в сражениях и вооруженных столкновениях. Когда колесница войны набирает ход, она крушит каждого, кто попадается на ее пути. Как выразился один из ученых мужей по поводу современной войны, « организованная жестокость создает собственную движущую силу».

В географическом отношении книга сосредоточена на событиях, происходивших в Англии и во Франции, однако не ограничивается только этими территориями: в ней описаны и другие хорошо известные эпизоды, позволяющие широко использовать в качестве подтверждения современные источники. Поскольку целью книги является, скорее, разъяснение, нежели осуждение, я старался не возлагать ни на кого моральную ответственность. Если даже омерзительным подсудимым во время Нюрнбергского трибунала была предоставлена определенная форма защиты, то представьте, насколько тяжелее оказалось бы провести заседание суда для военных преступников средневековой эпохи при тогдашней скудной документации. (В то же время споры по поводу тех или иных конфликтов постепенно привели к возникновению в эпоху Средневековья так называемых рыцарских судов!) Даже в XX столетии явная вина того же Милошевича не гарантировала бы признание таковой в любом суде и к всеобщему удовлетворению. Подобно многим военным преступникам, «балканский мясник» избежал официального наказания и соответствующего приговора, умерев естественной смертью в 2006 году.

Чтобы проиллюстрировать данную точку зрения по поводу виновности, можно окунуться вглубь истории ровно на тысячу лет от суда над Милошевичем и обратиться к печально знаменитой резне в день святого Брайса (Бориса) в англосаксонской Англии. На фоне непрекращающихся англо-датских войн и выплат дани викингам английский король Этельред II Нерешительный, согласно англосаксонским хроникам, в ноябре 1002 года издал указ, призывающий « истребить всех датчан, находящихся в Англии… поскольку, как стало известно королю, они желают вероломным путем лишить его жизни, а следом погубить всех его советников, после чего захватить все королевство». Генрих Хантингдонский [2] примерно столетие спустя подтверждает: « Что касается этого преступления, то в детстве я слышал от весьма почтенных пожилых мужей о том, что король послал в каждый город тайные письма, согласно которым англичане принялись в назначенный день и час избивать мечами ничего не подозревающих датчан либо хватать их группами и заживо сжигать».

Пытка пленников

Упомянутая бойня обладает всеми характеристиками настоящего геноцида, но историки все-таки сомневаются относительно масштабов этого злодеяния. Начнем с того, что свыше трети Англии находилось под контролем тех же датчан, в том числе и такие города, как Йорк и Линкольн, поэтому там указ Этельреда II никак не мог быть исполнен. Фактически веские доказательства о резне поступили только из Оксфорда, где датчане попытались укрыться (но тщетно) в церкви Фрайдсвайда. На первый взгляд, кажется, что больше всего пострадали торговцы и солдаты-наемники. В хрониках сохранились лишь два имени жертв — супружеская пара Пальне и Гунхильд, что заставило некоторых историков рассматривать эту резню в несколько более широком свете, чем политическая экзекуция. Пальне, датский моряк, нарушил свое обязательство верности английской короне и пиратствовал у южных берегов острова, а Гунхильд, сестра датского короля Свейна, проживала в Англии в качестве заложницы. Поскольку эти двое были высокопоставленными особами, следовало ожидать, что их имена будут упомянуты летописцами: люди низких сословий в поле зрения средневековых хронистов, как правило, не попадали. В одной из хартий более позднего периода правления Этельреда упоминается об истреблении датчан. На следующий год король Свейн (видимо, в отместку за смерть сестры) предпринял ряд набегов вглубь территории английского королевства. Вполне очевидно, что в 1002 году в южной части Англии многих датчан постигла страшная участь. Но являлось ли это политическим преступлением или массовым убийством, был ли это упредительный удар по тайным пособникам врага, казнь предателя и группы заложников или местное проявление этнической ненависти, усугубленное экономическими факторами, остается неясным. Вероятно, в той или иной степени присутствовали все перечисленные моменты, но самой значительной, преобладающей причиной оказалась роль короля в разжигании неприязни и провоцировании насилия по отношению к определенной группе населения.

Средневековое общество было жестоким по определению, и оно было создано для войны. Некоторые историки удивлялись не столько жестокости, сколько редким мирным передышкам. Периоды относительного покоя иногда, действительно, имели место. Если опираться на определенные сравнения, то XIII столетие в Англии приблизительно с 1220 года во многих отношениях сходно с XIX столетием. Примерно в середине этих двух периодов начались, соответственно, баронские войны и Крымская война; но так или иначе полномасштабные военные конфликты не слишком глубоко вторгались в повседневные жизни людей. Но последующие столетия и в том и в другом случае, по-видимому, компенсировали потерянное время. Столетняя война и Первая и Вторая мировые войны напрочь перечеркнули предыдущие мирные периоды. Англия вполне могла прожить XIII век в мире; а вот Британия — никогда. Войны на границе с территорией кельтов приобретали все более яростный и жестокий характер. Только в 1230 году летописцы сообщают нам о засаде, в которой было изрублено двадцать тысяч ирландских солдат (цифра явно преувеличена); валлийским пленникам отрубили головы и выслали английскому королю. В отмщение за это принц Ллевелин предпринимает ряд жестоких набегов на пограничные с Англией области. Он обвиняется современниками в жестокости, в том, что никого не щадил. Даже девочек и женщин, нашедших убежище в святых обителях, он сжигал заживо. Так что и в этот сравнительно «тихий» век война и смерть ходили бок о бок, и в периоды относительного мира война занимала важнейшее место в мыслях любого монарха.

Не все средневековое общество было милитаризовано, однако военные вопросы так или иначе затрагивали все стороны жизни. В Англии, например, все мужчины (включая мальчиков старше двенадцати лет) подлежали призыву на службу во времена, когда стране угрожала опасность. Любому человеку, физически способному носить оружие, надлежало отозваться на такой призыв; того, кто отказывался, могли принудить к каторжному труду (вассалов лишали всех привилегий и делали крепостными). Собирали также сельское и городское ополчение, например, для охраны Лондона или дежурства на побережье на случай возможного вторжения неприятеля с моря. Такое ополчение было реорганизовано Генрихом II через ассизу «О вооружении» от 1181 г., согласно которой стирались различия между феодальным и нефеодальным элементом. В XIII веке тренировки лучников на стрельбищах стали в Англии обязательными, но винчестерский (1285 г.) и кембриджский (1388 г.) статуты представляли собой лишь две попытки короны принудить мужчин и юношей к таким упражнениям. Подобные реформы проводились и в континентальной Европе, особенно актуальными они стали в период Столетней войны, когда правители стремились оторвать своих подчиненных от праздной жизни и заставить жить по законам военного времени. Так, Карл V Французский запретил любые развлечения, не связанные с военными упражнениями; короли Шотландии Яков I и Яков II ввели запрет на игру в мяч (подобие современного футбола) и гольф.

Под сенью замков, величественных крепостей, возвышавшихся на фоне холмов и равнин и являвшихся символами власти и могущества, трудились на полях крестьяне. Их сельскохозяйственные орудия всегда находились под рукой и могли применяться в качестве оружия в любой ситуации, выходящей за рамки обычной ссоры. Поэтому уровень взаимного травматизма и смертности был очень высоким. Жестокость стала привычным явлением в эпоху, когда на местах отсутствовала полиция и какая-либо охрана общественного порядка, а суды являлись непомерно дорогими.

Наверное, наибольшее влияние на современные восприятия жестокости в средние века оказала знаменитая книга нидерландского историка и философа Йохана Хёйзинги «Осень Средневековья» / The Waning of the Middle Ages(1919 г.). В первой главе Хёйзинга рисует красочную, но кровавую картину жизни в Позднем Средневековье. Европа прокаженных, калек и нищих; процессии флагеллантов и публичные казни, сопровождаемые пышными церемониями и фанфарами. Эти экзекуции были сродни захватывающим спектаклям. Для самых жутких преступлений законники изобретали изощренные и не менее жестокие виды наказаний.

Причитающееся наказание целиком и полностью определял суд. Например, поджигателя могли приговорить к сожжению заживо. Однако существовала возможность смягчить суровость приговора за счет человеческих эмоций. Последнее слово осужденного могло разжалобить до слез толпу, собравшуюся для созерцания казни. Одна из жертв бургиньонского террора в Париже в 1411 г. во время казни попросила палача обняться с ним, и свидетелями этой мольбы стали « толпы народу, и почти все плакали слезами жгучими». Хёйзинга объясняет, каким образом преступление становилось « угрозой порядку и обществу, одновременно представляя собой оскорбление королевского величества». Поэтому вполне естественно, что Позднее Средневековье становилось особым периодом судебного произвола, синонимом сурового наказания и намеренного устрашения, изощренных видов казней и пыток, заготовленных для правонарушителей. В летописях упоминается о разбойниках, которых подкупали (вероятно, деньги причитались их семьям, пребывающим в нищете. — Прим. перев.), чтобы потом прилюдно четвертовать или казнить на глазах у обезумевшей толпы. Например, в 1427 году в Париже, во время казни через повешение, к жертве с пылкой речью обратился высокопоставленный вельможа, который не только помешал осужденному исповедаться перед священником, но и, доведя самого себя до исступления, в порыве праведного гнева бросился сначала на преступника, а потом и на палача. Палач, сбитый с толку и раздосадованный случившимся, выполнил свою работу небрежно: веревка оборвалась, и осужденный упал, сломав себе ногу и несколько ребер. Потом беднягу все равно заставили взобраться на эшафот, чтобы привести приговор в исполнение.

Хёйзинга говорит о том, что общество эпохи Позднего Средневековья отошло от предыдущих идеалов, воспеваемых в золотой век рыцарства, особенно это касалось справедливости и милости — понятий, неясно маячивших в сознании средневекового человека. Вполне корректно описывая жестокость средневековой жизни, Хёйзинга ошибочно считает это феноменом Позднего Средневековья. Как продемонстрирует читателю данная книга, золотого века рыцарства никогда и в помине не было. И общество Раннего Средневековья вовсе не отличалось сколько-нибудь более мягким характером. Охватив всю эпоху целиком, различные периоды и различные территории, мы сможем увидеть проявление жестокости в большей или меньшей степени, но не сможем разглядеть никаких признаков «золотого века» или чего-нибудь такого, что на него указывало бы. Показателен один зловещий эпизод конца VI века, описанный автором «Истории франков» Григорием Турским. Он касается вражды Сихара и Австригизеля. Во время ночной пьяной оргии был убит слуга священника. Поскольку священник оказался другом Сихара, то Сихар и его люди схватились за оружие, чтобы отомстить обидчику, однако сторонники Австригизеля их одолели. Пострадавший в стычке Сихар спасся бегством, бросив раненых слуг в доме священника, где их перебили люди Австригизеля. Потом победители разграбили дом. Позднее Сихар силой вернул награбленное, убив не только некоего Авнона, в доме которого оно было сложено, но и его сына, брата Эберульфа и нескольких рабов. Другой сын Авнона, Храмнезинд, поклялся отомстить за смерть близких и отказался последовать совету епископа Григория, убеждавшего его помириться с обидчиком. В разыгравшейся междоусобице пострадали оба семейства: с обеих сторон были убитые, раненые и покалеченные, пожары уничтожили дома и постройки. Наконец, с течением времени оба семейства смогли договориться о прекращении вражды, и война между ними закончилась. Семьи помирились и возобновили традицию проводить совместные пиры, с обилием еды и питья. Однажды Сихар, изрядно выпив вина, неловко заметил, что Храмнезинду следовало бы поблагодарить его за истребление родственников, поскольку, унаследовав от них все имущество, он стал богачом. За столь вопиющее кощунство Сихар тут же получил от Храмнезинда страшный удар топором по голове. Тело врага Храмнезинд повесил на столбе у своего дома.