Чтение онлайн

Тюремные стены не гарантировали полную изоляцию и не могли помешать «внешней» помощи святых. В Англии начала XII в. епископ города Или писал некоему Брикстену, несправедливо (возможно, только с его точки зрения) заключенному в тюрьму за финансовые преступления. Через пять месяцев после взятия под стражу святые Бенедикт, Этельреда и Сексбурга вызволили Брикстана из тюремной камеры. В эпоху правления Анжуйской династии один башмачник, которого прозвали Роберт-Вонючка, сумел избежать ритуального очищения водой: он помолился святому Эдмунду, пообещав тому (т. е. Церкви) в качестве компенсации за жизнь своего лучшего вола; впоследствии его имя каким-то невероятным образом исчезло из списка приговоренных к испытанию. В 1170 г. при разборе дела о взыскании долга и насилии некого Эйлуорда подвергли испытанию водой. Тот не выдержал испытания, за что был приговорен к телесным увечьям: ему выкололи глаза и кастрировали. « К счастью для Эйлуорда, его сильная набожность и преданность святому Томасу в итоге вернули былую полноценность, хотя новые яички оказались очень маленькими, а один глаз был не многоцветным, а просто черным». Божья милость могла идти наперекор общественному укладу. Одного воришку из Оксфорда под всеобщее одобрение приговорили к смерти. Однако вмешательство некоторых монахов, возносивших мольбы святому Экгвину, помогло заручиться поддержкой святого и спасти вора от виселицы.

Во времена бедствий и отчаяния люди обращались за помощью к высшим силам. Неудивительно, что в бурном XIV столетии наблюдается резкое увеличение чудодейственных вмешательств извне, дававших богатый материал для крупных исследований этого феномена. Заслуживает отдельного внимания книга Майкла Гудиша « Жестокость и чудо в XIV столетии» / Violence and Miracle in the Fourteenth Century (1995). Автор отмечает, как « во времена страха, страданий и бедствий простодушный и невинный проситель взывает к божественной помощи от тягот жестокого и несправедливого мира». Несправедливо обвиненный в убийстве в 1323 году, некий Бернардо Нуктии твердо поклялся, что не причинял никакого вреда Николасу Толентино; ему удалось благополучно скрыться, хотя его охраняли семь стражников. В городе Ди в 1390 г. перед казнью лестница у эшафота проломилась, лошади в панике разбежались; дело осужденного было рассмотрено вторично, и потом его отпустили на свободу. В 1384 году в Лансберге толпа из трехсот зрителей наблюдала за тем, как фальшивомонетчик дает священную клятву перед предстоящим повешением на мосту; он упал в воду, но, несмотря на связанные руки и ноги, смог выбраться. Подобная же история записана в Шатенефе в 1395 году, где связанная по рукам и ногам детоубийца была приговорена к утоплению в реке; однако руки ее каким-то невероятным образом освободились от пут, и женщина выбралась на берег. Чаще, однако, вмешательство святых даровало столь чудесное избавление действительно не виновным в том или ином преступлении.

Но небесная помощь не была всеобъемлющей. Так, в 1369 году во французском Лe Мансе некий Гийом Бретон чудесным образом выжил, хотя его несколько раз пытались повесить. При каждой попытке веревка рвалась, и Гийом с большой высоты падал вниз. Это было воспринято как помощь свыше, его увели с эшафота и отправили на повозке обратно в тюрьму. На обратном пути повозка перевернулась, и Гийом получил тяжелые увечья; в результате он потом умер в камере. Причиной смерти врач назвал травмы, полученные при падениях с эшафота и после крушения повозки.

Как видите, до сих пор мы рассматривали насилие в средневековом обществе без акцента на войны. Это облегчает последующее рассмотрение жестокостей и зверств военного времени, которые сегодня мы относим к военным преступлениям. Мы видим, что даже в относительно спокойные времена общество сталкивалось с насилием в самой жестокой форме, которое самим же обществом и поощрялось. Пытки редко проводились публично, разве что в тех случаях, когда они предшествовали казни, чтобы продлить процесс убийства и довести до крайности смертельные агонии осужденного (как бы предвосхищая выпущенный в 1701 г. в Лондоне жестокий памфлет под названием «Повешение — еще не наказание» / Hanging Not Punishment Enough). Пытка в основном широко применялась в качестве одной из процедур судебного разбирательства. Уровень насилия в геометрической прогрессии возрастал в периоды войн, не на конкретном поле брани, а везде, где проходили войска. Уровень жестоких преступлений увеличивался и сразу по окончании войн — такая особенность отмечена в разные эпохи: неважно, касается ли это английских солдат, возвращающихся домой после поражения во Франции в конце Столетней войны в начале 1450-х гг., или мы говорим об английских же солдатах после войн Вильгельма III Оранского и королевы Анны 250 лет спустя. Война не просто обеспечивает своеобразную ширму для преступных действий солдат; она дает такую возможность всем, а не только людям с низменными побуждениями. Во время шотландских набегов в Северную Англию в начале XIV века было украдено значительное количество домашнего скота и зерна. При натуральном хозяйстве даже в лучшие времена потеря вола или лошади ложилась на крестьян тяжким бременем. Неудивительно, что эти набеги « не просто подталкивали людей к тому, чтобы воспользоваться разрухой и ради выживания заняться преступной деятельностью; они стимулировали, поощряли тех, кто был насильственно лишен скота и пищевых продуктов, и тех, у кого был сожжен весь урожай».

Военная ситуация усугубляла положение хрупких элементов общества, оставляя их один на один со средой, в которой нормы права практически не соблюдались. И в мирные времена жестокость и насилие были широко распространены; но периоды спокойствия даже близко нельзя сравнивать с военным временем, когда масштабы совершаемых зверств увеличивались в разы.

Во главе средневековой системы правосудия и правительства стоял король. В его руках была сосредоточена высшая власть: он обладал правом объявлять войну или мир, мог казнить или даровать жизнь подчиненным — от низших до высших сословий. Ожидалось, что король всегда готов обнажить меч ради защиты народа от преступников и врагов. Он был первым из рыцарей и главным судьей при разрешении любых споров; и в той и в другой ипостаси он обладал высшим государственным правом даровать или отнимать жизнь. Он был воином, судьей и палачом.

Мир в королевстве являлся его, короля, миром. Суровость монарха восхваляли, если она проявлялась ради спасения и безопасности королевства. Подобно нынешним или любым другим временам, когда возникало ощущение, что общество трещит по швам, средневековый народ оглядывался назад, в более, с его точки зрения, законопослушные времена, «золотой» век, когда правитель ревностно оберегал традиции и воздавал справедливую кару нарушителям закона. Его военный героизм был под стать законодательным и судебным способностям, и поэтому король не только являлся главой судебно-правовой системы, но и главнокомандующим армии. Эти две составляющих — юридическая и военная — сочетались еще и с третьей: признанием власти духовенства, то есть с верой в святость власти короля. Считалось (причем не только в эпоху Средневековья), что правитель унаследовал свою мирскую власть от самого Бога, поэтому правит по божественному праву. Его священная обязанность заключалась в соблюдении законности, поддержании мира и защите народа от смертельных врагов. Нарушение упомянутого королевского мира, т. е. нормального общественного уклада, являлось злодеянием против народа, короля и Бога; и уделом монарха было предотвращение подобных отклонений от естественного порядка вещей, а также борьба с ними. Таким образом, обязанности короля обращались не только к народу, но и к самому Богу. Такая божественная иерархия усиливала власть монарха как в политическом, так и в мистическом смысле, причем последнее включало в себя якобы и чудодейственные целительные способности. Первые строки королевского письма или послания напоминали всем и каждому в отдельности, что монарх является королем « по милости божьей». Это отнюдь не пустое утверждение, в нем содержится заявление о неограниченной власти, при этом Бог являлся основным источником королевской власти. Что бы ни делал король, он имел на это право во имя Бога.

Такой жреческий элемент монархической формы правления утверждался сразу при коронации нового короля. Опираясь на примеры из Ветхого Завета, устроители церемонии наделяли короля двойной властью, как в мирской, так и в духовной сферах. Понтифики пытались преуменьшать сходство коронации с таинствами Святых Орденов, но безуспешно. В Англии и Франции церемония коронации включала обряд помазания священным маслом, применяемый при посвящениях в высший духовный сан. На французских коронациях использовали масло, «посланное» с Небес и употребленное при коронации Хлодвига в 496 г. В XIV веке англичане чудесным образом «нашли» пузырек с маслом, которое святой Томас Беккет получил от Девы Марии; это масло стало с тех пор характерной особенностью английских коронаций. Такое слияние властей преобладало в средневековых представлениях о монархическом правлении. Средневековым теологам и наблюдателям, воспитанным на вере в Святую Троицу, было легко представить себе короля сразу в двух ипостасях: как тело материальное (смертное) и тело политическое (бессмертное и божественное). Император Фридрих II был не одинок в своих утверждениях о том, что неисполнение королевской воли являлось богохульством. Т. е. именно о богохульстве следовало задуматься солдатам, исполнявшим приказ короля о резне пленников или совершении других зверств.

В качестве наместника Христа (такой титул также возложил на себя и папа Иннокентий III в начале XIII века, в период соперничества светских и духовных властей) и вицерегента теократического правительства, монарх был призван поддерживать закон и порядок в стране таким образом, чтобы верноподданные могли сосредоточиться на служении своему Господу. Если совершаемое преступление было направлено не просто против народа или короля, но и против Бога, то это подразумевало, что на короля возложена тягостная обязанность наказания виновного. Следовательно, применение жестокости со стороны королевского правосудия было санкционировано свыше. Король мог предстать перед подданными с обагренными в крови руками в качестве доказательства своих усилий по поддержанию порядка, предпринятых им от имени народа и от имени Бога; в ответ он ждал только шумного одобрения.

Английский король Генрих I такое одобрение получал. У этого монарха не было громкой славы воина, как не было и красочного прозвища вроде «Львиное Сердце», «Завоеватель» или «Молот Шотландцев». Он вполне довольствовался прозвищем Боклерк (фр. Beauclerc — хорошо образованный), которое отражало надежность в ведении государственных дел. Однако, как показал Уоррен Холлистер, среди своих современников и представителей последующих поколений он заслужил славу свирепого поборника закона, который охранял подчиненных путем жестоких мер, предпринимаемых против преступников. С нынешней точки зрения, эти меры носили экстремальный характер; многие историки и видные деятели осуждали Генриха, называя его диким, безжалостным, имеющим репутацию жестокого человека, а его « правление сознательного террора» — « ужасным и варварским»; но в Англии XII в. его инспирированная свыше политика нулевой терпимости даже приветствовалась. Генрих просто-напросто выполнял данное при коронации обещание поддерживать мир во вверенном ему королевстве. Два столетия спустя неспособность Эдуарда II Исповедника сделать то же самое, некомпетентность в управлении государством привели к смещению последнего с престола.

Политика Генриха I, действовавшего по принципу: « Жестко — по отношению к преступлению и еще жестче — к самим преступникам», — встречала большую повсеместную поддержку, что совершенно не укладывается в рамки современных представлений, однозначно осуждающих жестокие методы отправления правосудия. Ведущие деятели духовенства той эпохи, восхваляя политику Генриха I, льстили своему королю: Эдмер заявлял, что она « приносит хорошие плоды»; Робер Ториньи превозносил короля за то, что тот поддерживал мир и порядок « на острие меча»; монах из Питерборо ссылается на англосаксонские хроники, чтобы озвучить свое одобрение телесных увечий, которые по приказу Генриха I палачи наносили фальшивомонетчикам, поскольку « это делалось весьма справедливо». В общем, выражаясь современным языком, группа поддержки Генриха I усиленно ратовала за то, чтобы « пороть и вешать».