Чтение онлайн

Утро после бури всегда особенное. Особенно если буря была не метеорологическая, а сугубо бытовая, медицинская и отчасти эмоциональная. Квартира Глеба, еще вчера напоминавшая полевой госпиталь, сегодня дышала почти миром. Почти — потому что запах лекарств еще витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе, который Глеб, к своему удивлению, сварил сам, без помощи домработницы.

Артем спал, уже не лихорадочным, а здоровым, глубоким сном, температура стабильно держалась в районе 36.8. София, выполняя роль сиделки с почти профессиональным рвением, уже успела накормить друга бульоном и теперь мирно щелкала клавишами ноутбука в гостиной, делая уроки и периодически поглядывая на дверь спальни. А Лариса… Лариса уехала на рассвете, когда дом и его остальные обитатели был погружен в сон.

Глеб ходил по квартире, чувству себя на удивление бесполезным. Все было сделано. Сделано ею . Он подошел к холодильнику, чтобы налить сок, и наткнулся на листок, прилепленный магнитом. Тот самый, с каллиграфическим графиком приема лекарств, составленным рукой Ларисы. Рядом был список продуктов, которые «желательно закупить для больного»: куриная грудка, имбирь, лимоны, клюква. Почерк был твердым, уверенным, без единой помарки. Как она сама , — подумал Глеб, и снова это щемящее, теплое чувство сжало ему грудь.

Он не мог больше откладывать. Надо было везти Софию домой. И… сказать. Сказать Ларисе то, что вертелось на языке с той самой минуты, как он увидел ее спящей в его кресле.

— София, собирайся, отвезем тебя к маме, — сказал он, стараясь звучать обыденно.

София подняла на него глаза, полные внезапной хитрой мудрости.

— А можно я еще побуду? Вдруг Артему опять станет плохо? — в ее голосе прозвучала плохо скрытая надежда продлить это негласное перемирие между взрослыми.

— Артему уже не станет плохо, — твердо сказал Глеб. — А твоя мама, я уверен, уже скучает без своего лучшего кризис-менеджера. Да и мне надо… поблагодарить ее.

Последнюю фразу он выдавил из себя с некоторым усилием. София уловила этот нюанс, и на ее лице расцвела понимающая улыбка.

— Ага. Поблагодарить. Ну, тогда поехали. Только… — она вдруг стала серьезной. — Вы уж с ней… аккуратнее. Она хоть и «Грымза», но она тоже устала. Вчера она чуть ли не силком заставляла меня спать, а сама сидела с Артемом до трех ночи.

Этот простой факт ударил Глеба с новой силой. Он кивнул, не в силах вымолвить слова.

Дорога до дома Ларисы прошла в молчании. Глеб лихорадочно репетировал в голове речь. «Спасибо» — это просто. «Был идиотом» — уже сложнее, гордыня сопротивлялась. А все, что дальше… слова просто отказывались складываться в связные предложения. Он чувствовал себя не владельцем многомиллионного бизнеса, а мальчишкой, которого вызвали к директору.

София, выходя из машины у знакомого подъезда, бросила ему на прощание: «Удачи. Только, чур, не орать. Она это не любит». И скрылась за дверью.

Глеб остался сидеть в машине, сжимая руль так, что костяшки побелели. «Что я вообще делаю? Это же Орлова. Она сейчас высмеет меня, вывернет наизнанку мое «спасибо» и вышвырнет с лестничной клетки вместе с моим глупым признанием» . Но отступать было поздно. Он выдохнул и вышел из машины.

Лариса открыла дверь почти сразу. Она была дома одна. На ней были простые джинсы и мягкий свитер, что делало ее уязвимой и какой-то… домашней. Волосы были собраны в небрежный хвостик, на лице — следы усталости, но глаза смотрели ясно и спокойно.

— Глеб Викторович, — произнесла она без особого удивления. — София уже все рассказала. Заходите.

Ее квартира была полной противоположностью его стерильного лофта. Здесь было уютно. Пахло ванилью и книгами. На полках стояли фотографии с Софией, на стенах висели непонятные ему, но явно дорогие сердцу картины. Повсюду были следы жизни — брошенный на кресле плед, стопка книг на журнальном столике, кружка с остатками чая.

— Садитесь, — предложила Лариса, указывая на диван. Сама осталась стоять, прислонившись к косяку двери в гостиную, скрестив руки на груди. Ее классическая поза защиты. — Артем?

— Спит. Температуры нет. Чувствует себя лучше. — Глеб сел, чувствуя себя не в своей тарелке на этом уютном, продавленном диване.

— Хорошо, — кивнула она. Пауза затянулась. Она ждала. Ждала, зачем он пришел.

Глеб посмотрел на свои руки, потом поднял на нее взгляд.

— Лариса Дмитриевна… Я… — он запнулся, проклиная себя за эту внезапную косноязычность. — Спасибо вам. За вчерашнее. Если бы не вы… я не знаю, что бы…

— Не стоит благодарности, — мягко прервала она его. — Так поступил бы любой адекватный человек на моем месте.

— Нет! — его голос прозвучал громче, чем он планировал. Он встал, не в силах сидеть. — Нет, Лариса. Не любой. Любой вызвал бы скорую и умыл бы руки. Любой не стал бы сидеть до трех ночи, варить бульон и составлять графики приема лекарств с точностью до минуты. Вы… вы сделали то, что должен был сделать я. И сделали это лучше.

Он видел, как ее глаза слегка расширились от удивления. Она явно не ожидала такой эмоциональной вспышки.

— Я просто… — начала она, но он снова ее перебил. Теперь он не мог остановиться.

— Я был идиотом. Полным, абсолютным, слепым идиотом. Все это время. Я пытался все сломать, всех подмять под себя, всех контролировать. Я видел в вас угрозу, мятежника, проблему. А вы… — он сделал шаг к ней, — вы были единственной, кто пытался сохранить то, что я так старательно громил. Единственной, кто думал о людях, а не о цифрах. И вместо того, чтобы сказать вам спасибо, я объявил вам войну.

Он выдохнул, давая ей возможность что-то сказать. Но она молчала, глядя на него с таким сложным выражением, что он не мог его разгадать. Ни насмешки, ни гнева. Лишь глубокая, настороженная внимательность.

— И теперь… — голос Глеба сдал, стал тише, почти хриплым. — Теперь я не знаю, что с этим делать. Потому что ты… ты сводишь меня с ума, Лариса. Уже давно. С той самой первой минуты в конференц-зале, когда ты смотрела на меня, как на некорректно составленный пункт договора. Ты стоишь у меня в голове постоянно. Твои глаза, твой голос, твои чертовски острые слова. Я ловлю себя на том, что жду наших стычек, жду, когда ты снова скажешь что-то, что перевернет мой мир с ног на голову. Я не знаю, как с этим жить. И как с этим работать. Потому что я хочу не спорить с тобой, а… — он замялся, не в силах договорить.