Чтение онлайн

Через пятнадцать минут она уже стояла на пороге просторной, но на удивление безликой и пустой квартиры Глеба. Ее встретила заплаканная София.

— Мама… — София бросилась к ней, чуть не сбив с ног.

— Тихо, солнышко, тихо. Где пациент? — Лариса обняла ее за плечи и уверенно повела по коридору.

Артем лежал в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Комната была идеальным воплощением подросткового минимализма: голые стены, мощный компьютер, полка с книгами по программированию и пара моделей спутников. Сейчас он был не похож на самого себя — красный, взмокший, дышал тяжело и прерывисто.

Лариса присела на край кровати, положила прохладную ладонь ему на лоб. Он был сухим и обжигающе горячим.

— Артем, это Лариса Дмитриевна. Сейчас приедет врач. Держись, — сказала она твердо, по-деловому.

Он промычал что-то невнятное и ушел в очередной приступ кашля.

В этот момент пришел Антон Викторович — невозмутимый, с умными глазами и дорогой кожаной сумкой вместо банального чемоданчика. Осмотр был быстрым и профессиональным.

— Ангина? — спросила Лариса, глядя, как он светит фонариком в горло Артема.

— Куда хуже. Грипп, похоже, дал осложнение. Подозрение на начинающийся бронхит. Будем лечить агрессивно, чтобы не дошло до пневмонии, — констатировал врач, уже доставая упаковку антибиотиков. — Уколы, ингаляции, строгий постельный режим. Кто будет ухаживать?

— Я, — без колебаний сказала Лариса. — София, ты мне будешь помогать! — повернулась она к дочери.

Та кивнула, смотря на нее с обожанием.

Дальше пошел четкий медицинский протокол, который Лариса организовала с той же эффективностью, с какой проводила оптимизацию штатного расписания. Она развесила по стенам листочки с графиком приема лекарств, поставила будильники. Приехала доставка из аптеки — и квартира Бармина наполнилась спасительными пузырьками, ампулами и таблетками.

София, под чутким руководством Ларисы, оказалась на удивление собранной медсестрой. Она поила Артема чаем с малиной, меняла ему холодные компрессы на лоб, читала ему вслух отрывки из книг по физике, когда он бредил о «симуляции трения в условиях повышенной температуры».

Лариса же устроила свой штаб на кухне. Ее ноутбук мирно соседствовал с электронным термометром и пачкой антибиотиков. Она успевала отвечать на рабочие письма, участвовать в планерке по Zoom (с выключенной камерой, разумеется) и одновременно варить куриный бульон — по рецепту своей бабушки, который всегда ставил на ноги ее саму и Софию.

«Интересно, — думала она, помешивая бульон, — что скажет наш дорогой директор, если узнает, что я использую рабочее время для приготовления ему семейного обеда? Хотя нет, не ему. Артему. Это совсем другое дело. Не по КСО, а по-человечески».

Она посматривала на часы. Переговоры в Германии должны были вот-вот закончиться. Глеб не звонил. «И правильно. Значит, все под контролем и он не мешает» , — с удовлетворением подумала она.

К вечеру жар у Артема начал спадать. Он пропотел, заснул глубоким, уже не бредовым сном. София, вымотанная, уснула рядом на кресле, прижав к себе того самого плюшевого кота.

Лариса закрыла ноутбук. Самое страшное было позади. Она прошла в комнату к Артему, поправила ему одеяло, потрогала лоб — почти нормальный. Облегчение, теплое и тихое, разлилось по ее усталому телу. Она вернулась в гостиную, присела в глубокое кожаное кресло Глеба… и глаза ее сами собой закрылись. Адреналин отступил, и накопившаяся усталость накрыла с головой.

Глеб ворвался в квартиру глубокой ночью. Переговоры он все-таки довел до конца, подписал все бумаги в рекордные сроки, не проронив ни единого лишнего слова, и помчался в аэропорт на первой же машине. Весь путь он молчал, уставившись в одно место, и мысленно проигрывал самые страшные сценарии.

Он влетел в прихожую, сбрасывая на ходу дорогое пальто на пол. В квартире пахло… куриным бульоном и лекарствами. И было тихо. Слишком тихо.

Сердце его упало. Он боялся идти в комнату к сыну.

Медленно, на цыпочках, он заглянул в спальню. При свете ночника увидел спящего Артема. Румянец сошел, дыхание было ровным, глубоким. На полу, свернувшись калачиком на пледе, спала София. На тумбочке стояли пузырьки с лекарствами, график их приема, выписанный четким почерком, и кружка с недопитым чаем.

Глеб отступил, прислонился к косяку двери и закрыл глаза, позволяя волне безумного облегчения смыть многчасовое напряжение. Он простоял так несколько минут, просто слушая ровное дыхание сына.

Потом вышел в гостиную, чтобы найти воду, и замер.

В его кресле, подложив под голову свой пиджак, спала Лариса Орлова. Рядом на столе стоял ее ноутбук с потухшим экраном, папка с бумагами, пустая кружка и… электронный термометр. Ее лицо, обычно такое собранное и строгое, сейчас было размягченным во сне, без привычной складки озабоченности между бровей. Прядь волос выбилась из строгой прически и касалась ее щеки. Она выглядела уязвимой. И невероятно красивой.

Он стоял и смотрел на нее. На эту женщину, которая могла на совещании разнести его в пух и прах цитатами из ТК РФ, а потом примчаться по первому зову (даже не по ее зову, а по его паническому воплю) и навести здесь, в его доме, идеальный порядок. Не потому, что должна. А потому что… потому что она — Лариса.

Он не видел хаоса после болезни. Он видел расставленные по порядку лекарства, график на листочке, кастрюлю с бульоном на плите. Он видел спящую дочь Ларисы, укрытую пледом. Он видел ее саму — уставшую, уснувшую в чужом кресле, но не сдавшую позиции.

Что-то в его груди, годами скованное льдом прагматизма, властолюбия и недоверия, сжалось, а потом растаяло окончательно и бесповоротно. Это было сильнее, чем уважение. Сильнее, чем благодарность. Это было что-то теплое, щемящее и абсолютно пугающее своей силой.

Он тихо подошел, взял с полки еще один плед и осторожно, чтобы не разбудить, накрыл ее. Его пальцы случайно коснулись ее руки. Она вздрогнула во сне, пробормотала что-то невнятное, но не проснулась.

Глеб отступил назад и просто смотрел на нее. «Узурпатор» стоял побежденный. Но впервые в жизни поражение казалось ему величайшей победой.

«Лариса…» — прошептал он мысленно, и в этом одном слове поместилось все: спасибо, извини, я был слепым идиотом, и… что-то еще. Что-то, о чем он пока не смел думать вслух.

Он повернулся и на цыпочках пошел на кухню, чтобы разогреть тот самый бульон. Впервые за долгие годы ему захотелось не командовать, а заботиться. И это чувство было пугающе новым и бесконечно правильным.