Чтение онлайн

Караван на отдыхе.

По пути мы не видели больших сел, а лишь деревушки, состоящие из нескольких хижин. Вдали на отдаленных бугорках и возвышенностях виднелись эфиопские усадьбы, зачастую обсаженные эвкалиптами, с изгородью из камней или колючих веток. Круглые с конической крышей из соломы крестьянские дома («тукули») покрашены в белый цвет и издали напоминают украинские хаты. В наиболее населенных местах на возвышенности обычно красовалась деревенская церковь, такая же круглая, с конической крышей, как и остальные дома, но значительно больших размеров.

Проехали селение Бишофта, расположенное возле одноименной железнодорожной станции. Здесь живут железнодорожные служащие и рабочие, но есть и крестьяне. В поселке несколько харчевен, обслуживающих караваны и автотранспорт.

В этих местах, так же как и в других окрестностях Аддис-Абебы, в Хараре, а также и в провинции Галла-Сидамо, после вторжения итальянцев было размещено много итальянских переселенцев. Им отдали лучшие земли. Однако после освобождения Эфиопии переселенцы поспешили вернуться к себе на родину, вслед за военными, чиновниками, торговцами, нахлынувшими сюда во время оккупации с целью наживы. Только мастеровые: шоферы, слесари, механики, столяры и другие — остаются до сих пор в Эфиопии.

Озеро Бишофта, расположенное в 50 км от Аддис-Абебы.

После Бишофта все чаще стали попадаться хижины галласов. Это четырехугольные и круглые шалаши, сделанные из соломы и веток. Вдали виднелось между горами озеро Бишофта, имеющее вулканическое происхождение. Проехав пятьдесят километров, мы спустились метров на пятьсот ниже к уровню моря. Растительность стала здесь обильнее, вдали появились лесные массивы, по бокам дороги возникли густые кустарники. Я увидел здесь деревья с короткой кроной; их многочисленные ветви и листва образовали над стволом плоскую шапку. Деревья имеют вид грибов: они приспособились к засушливым временам года. Прикрываясь от знойного солнца зеленым куполом, они сохраняют влагу у своих корней. На ветках подвешено очень много шарообразных гнезд из сухой травы, искусно сделанных небольшими птичками ткачиками меньше наших воробьев. Мне рассказывали, что на юге Эфиопии водятся так называемые колониальные ткачи, которые сообща делают из травы большой навес, а затем под ним каждый для себя подвешивает свое гнездо.

На семидесятом километре от Аддис-Абебы мы проехали городок Моджо. Здесь, в отличие от селений, значительно больше каменных построек, но на окраинах городка стоят те же эфиопские тукули и соломенные шалаши галласов.

За уборкой урожая.

За Моджо шоссе круто ушло вправо от железной дороги, по бочкам его прибавлялось все больше и больше растительности. Я любовался зарослями мимозы и огромными многовековыми сикоморами. Реку Моджо мы переезжали дважды: сразу за городом — по каменному мосту, а потом второй раз вброд, так как тамошний деревянный мост в это время ремонтировался. Здесь мы были задержаны застрявшим в реке грузовиком. Стоя по колено в воде, человек тридцать толкали тяжелую восьмитонную машину и кричали в такт: «форса, форса» — что-то вроде нашего «дружно взяли». За рекой вдоль шоссе тянулась хлопковая плантация, занимающая 400—500 гектаров земли, расположенной в треугольнике, который образуют, сливаясь вместе, реки Моджо и Аваш. Возле плантации располагался поселок из полутора десятков соломенных шалашей, а в полукилометре — деревня Коко из нескольких десятков таких же жилищ. Жители этих поселков сеют кукурузу и пшеницу, но многие из них работают на плантации, принадлежащей иностранцу. Земля не является собственностью плантатора, он ее арендует у богатого эфиопа, владеющего многими земельными участками в несколько тысяч гектаров. По эфиопским законам вся земля считается собственностью негуса, фактически же значительная часть ее принадлежит помещикам, церкви, военачальникам и лишь некоторая доля — крестьянским общинам. Земля по закону не может быть продана иностранцам, они могут лишь арендовать ее на сроки до 30 лет. Преобладающая часть крестьян арендует землю у владельцев. Налоги и арендная плата поглощают изрядную часть урожая, по некоторым подсчетам, более половины. При таких условиях сельское хозяйство не может выйти из состояния нищеты и отсталости.

Район, куда я приехал, населен преимущественно галласами (галла), народностью с более низкой культурой, чем эфиопы, называющими себя «абиша» (абиссинцы).

Землю здесь пашут массивной рогулей, короткий конец которой заострен и обуглен или имеет железный наконечник. Длинный конец привязывают к шлее быка. В поцарапанную этим орудием землю бросают зерна, которые благодаря обилию влаги (сеют в дождливый сезон), тепла и плодородной почве быстро прорастают. Несмотря на примитивность обработки, урожай собирают обильный. Садоводство и огородничество почти отсутствуют, только вблизи рек галласы возделывают маленькие огородики, где сеют красный перец и несколько сортов трав, применяющихся в качестве приправы к пище. Огороды размером в пятьдесят — сто квадратных метров ограждаются забором из колючих веток — преградой для домашних и диких животных. Крестьянский скот пасется по опушкам леса под надзором общественных пастухов. Несмотря на обилие скота, поля не ограждены, и поэтому часто бывают потравы. Возле хлопковой плантации большая загородка, куда загоняют скот, попавший на плантацию. За выкуп коровы или быка надо уплатить десять эфиопских шиллингов, т. е. стоимость одного барана. Большой вред полям приносят дикие животные, в изобилии обитающие в густых лесах, на опушках которых расположены обрабатываемые земельные участки. На поля приходят стадами и в одиночку газели, антилопы, дикие кабаны. Возле крупных озер поля разоряет бегемот, съедающий за год столько, сколько нужно, чтобы прокормить две тысячи человек. Не меньший вред приносят и стада обезьян, живущих вдоль рек.

Здесь я впервые познакомился с зеленой мартышкой, о которой Брем говорит как об очень подвижном и изящном животном. Эти обезьяны принадлежат к многочисленному роду мартышек, населяющих значительную часть Африки. Зеленая мартышка водится в Эфиопии на высоте от 1000 до 2000 метров над уровнем моря. Она очень невелика: самки — с крупную домашнюю кошку, а самцы немного больше. Туловище зеленой мартышки тонкое, длиною до полуметра, такой же длины покрытый короткой шерстью хвост, поднятый вверх, когда животное идет по земле. Обезьяна покрыта серой короткой шерстью с желтовато-зеленоватым оттенком на спине и на боках; на брюхе и подмышками шерсть беловатая. На щеках длинные белые волосы; расходясь веером вверх, они образуют красивые баки. На голове шерсть более темная, чем на остальных частях тела. Кожа на лице и руках черная, на туловище светлая, а в паху у самцов — яркоголубая.

Постоянные места обитания этих мартышек находятся возле рек с крутыми и местами отлогими берегами. Здесь обычно растут огромные в пять-шесть обхватов сикоморы, достигающие 15—20 метров высоты.

На реке Аваш встречаются небольшие рощи из таких многовековых деревьев. В некоторых местах их толстые и уродливые стволы, соприкасаясь друг с другом, образуют как бы стены гигантских причудливых беседок, покрытых крышей из густых веток с листвой. В такой беседке можно спрятаться даже от тропического, низвергающегося водопадом дождя. Могучие стволы сикомор не соблазняют лесорубов-угольщиков: их слишком трудно рубить. Растущие по обоим берегам эти исполины, соприкасаясь своими ветвями, образуют шатер над узкими реками. У основания сикомор растут высокие кустарники, переплетенные лианами, которые тянут свои тонкие стволы к толстым ветвям дерева, спускаясь гигантскими петлями над водой и затем снова исчезая в густых ветвях. Вое это создает непроходимую чащу, где только юркие мартышки могут сновать взад и вперед. На верхушках гигантских деревьев виднеются многочисленные гнезда орланов.

Густые ветви сикомор, перевитые лианами, служат для мартышек убежищем, куда они прячутся на ночь или убегают днем от людей и зверей. Самый страшный их враг — леопард, подкрадывающийся из-за кустов, когда обезьянки спускаются на землю в поисках пищи. Как ни осторожны мартышки, но мне иногда удавалось незаметно близко подойти к ним и долгое время наблюдать их.

Обычно большое количество мартышек, прыгающих по веткам, можно видеть только утром и вечером, в остальное время дня они почти все время находятся на земле: щиплют побеги молодой травы, ловят насекомых (саранчу, кузнечиков), снуют по кустарникам, отыскивают гнезда птиц и поедают их яйца и птенцов или совершают набеги на огороды и поля. Только в июле и августе, когда созревают плоды сикомор, по вкусу напоминающие инжир, но менее сладкие, мартышки редко спускаются на землю. В отличие от павианов, мартышки не уходят далеко от деревьев, и поэтому поля, расположенные за один-полтора километра от леса, не страдают от их набегов. Разыскивая пищу, мартышки не всегда ходят стадом, как павианы, а разбредаются врозь; только детеныши и подростки держатся возле взрослых или обособленными группками. У каждого стада из 10—20 особей есть свое место на деревьях, куда оно возвращается после поисков пищи. В стаде мартышек очень много крика и драки; дерутся из-за корма, места на дереве и по причинам, неуловимым для глаза наблюдателя. Вообще создается впечатление, что это очень неуживчивые и сварливые животные. Особенно драчливы взрослые особи, однако их агрессия редко направлена на детенышей или подростков. Мне приходилось наблюдать в лесу и позднее в клетках, как двухгодовалые детеныши-подростки безнаказанно вырывали пищу из рук у взрослого свирепого самца. Самец ограничивался только угрожающим жестом в сторону похитителей, а если бы это были взрослые обезьяны, то дело наверняка кончилось бы потасовкой. В противоположность павианам, самец мартышки в большинстве случаев не вмешивается в драку между самками. У зеленых мартышек нельзя заметить такой «тирании» со стороны самца-вожака по отношению к стаду, как у павианов, особенно гамадрилов. Самки и детеныши берут пищу и едят ее в присутствии вожака, у павианов же это редко можно наблюдать. Их детеныши и самки, за исключением приближенной, едят корм только после того, как наелся самец.

Группа зеленых мартышек, пойманных у берега реки Моджо.

В стаде мартышек в большинстве случаев бывает только один взрослый самец. Когда подрастает другой, то между молодым и старым начинаются свирепые бои, в которых нередко принимают участие самки и подростки, поддерживая одну из сторон. Драка кончается тем, что побежденный соперник уходит, уводя иногда с собой часть стада. Мне приходилось наблюдать и процесс разделения стада после боя и отдельно бродивших взрослых самцов, повидимому, изгнанных из сообщества. У мартышек стадо менее организовано, чем у павианов, у них менее выражены стадные взаимоотношения, чем, например, у гамадрилов, где вожак не только «деспот», отнимающий корм у своих «подчиненных», но и сторож, первый замечающий опасность, и вожак, призывающий стадо к нападению или бегству, прекращающий ссоры и драки.

Звуки, издаваемые зелеными мартышками, несложны и немногочисленны; мне удалось уловить всего два звука, которые отличаются друг от друга: крик, сигнализирующий опасность, и крик во время драки или нападения. У самцов-вожаков, кроме того, существует еще один звук, что-то вроде «скр-ка-ка», который они издают при виде опасности, а утром на восходе солнца и вечером при заходе — без всякой видимой причины.

У мартышек менее выражена стадная реакция защиты отдельных членов стада, чем у павианов. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы стадо мартышек пыталось освободить попавшего в ловушку подростка или взрослого собрата. Они никогда не нападают на человека, захватившего мартышку, хотя кричат и угрожают, забравшись высоко на дерево. Их мимика и жесты угрозы похожи на готовность к прыжку. Стоя на четырех конечностях, мартышка сгибает передние конечности, пригибает спину, поднимает слегка морду кверху, расширяет глазные щели и при этом делает резкие и короткие выпады всем туловищем вперед, производя как бы начальную стадию прыжка, но не отрывается от места, на котором она стоит.

Впрочем, и мартышки — вожаки стада, хотя и менее ревностно, чем павианы, выполняют сторожевые функции: завидя врага, они оповещают своих сородичей криком об опасности. Когда мартышки спускаются на землю в поисках пищи, то вожак время от времени поднимается на задние лапы и стоит одну-две минуты не двигаясь, только голова его ворочается из стороны в сторону: он пристально осматривает район, занятый обезьянами. Иногда нам удавалось въезжать на машине в глубь леса по широким тропам, проложенным людьми. Нередко на перекрестках троп вдали виднелся самец-мартышка, замерший столбиком и поглядывавший в нашу сторону. Шофер Ильма с восторгом кричал: «Смотри, мистер, полис (полисмен-регулировщик) стоит». Но как только машина приближалась метров на 200, «полис» издавал крик «скр-кр-ка-ка» и, задрав хвост, скрывался в кустах.