Чтение онлайн

Он был уверен, что убедил меня и, в принципе, да, убедил. Действительно, он был очень заинтересован в том, чтобы молва о его «агенте» не прокатилась по тюрьме раньше, чем тот исправно отработает «положенную норму». Какой прок начинать эту возню, если знаешь, что через неделю твоего агента отжарят во все щели. Ситуация, в которую я попал, до некоторой степени была даже смешной. Старший опер тюрьмы залихватски вербует того, кто давно просчитал всю партию и, можно сказать, уже сыграл ее.

Сидя напротив него с сигаретой в зубах, я совершенно расслабился и уже не думал о «стволе», потому что знал: слово за мной. Какой шмон? Какие неожиданности? Теперь я могу вытворять все, что хочу, и все мои фокусы будут приняты.

— Ну так как? Я не слышу твоего ответа, — напомнил опер и тоже закурил. — Никаких контрактов и договоров, если тебя смущает именно это. Мы не дети, я прекрасно знаю, кто ты…

— Знакомились с личным делом? — спросил я.

— И не только с лагерным. Ни одной объяснительной за все годы. Ни одной подписи на бумагах! Фотографии, правда, имеются. Ты, смотрю, еще тот фрукт, Михеев.

— Заставили. Раз в год, на случай побега, — пояснил я.

— Я в курсе, не объясняй. Итак, чего ты ждешь от меня и как долго провозишься с подельником? Я посажу вас сначала рядом, через камеру, дальше посмотрим. В больнице, конечно, в больнице. — Он достал из ящика блокнот, ручку и приготовился записывать мои замечания и пожелания. Прямо интервью!

«Ну что ж, — подумал я, — раз ты так настаиваешь и торопишь события, я скажу тебе, чего я хочу. Мало не покажется».

Когда мы закончили, опер был потный и красный, он тяжело дышал и, видимо, проклинал меня в душе за назойливость и скрупулезность, с какой я принялся за дело. Я отнял у него час сорок времени, но он надеялся, что они чего-то стоят. Мы договорились, когда именно меня переведут на больничку — в час тридцать дня. Я мог полностью обезопасить и Графа, то есть дать ему возможность заехать в лазарет с «волыной» и патронами, но не стал этого делать. Слишком хорошо тоже нехорошо, к тому же этот мудак майор не такой уж и мудак, каким кажется.

Меня посадили в пустую камеру в условленное время. Опер был пунктуален и не заставил себя ждать даже пяти минут. Когда я прощался с братвой и, прихватив легкий кешар, вышел в коридор, майор стоял чуть в стороне от контролеров и спокойно наблюдал за происходящим. Он не перекинулся со мной ни единым словом, однако сопроводил до самой больницы. Больничные менты тоже не задавали лишних вопросов и уже знали, куда меня сажать. Когда дверь за мной захлопнулась, я быстро обследовал «палату» на четверых и остался ею доволен. Она была свежевыбеленной и вообще гораздо чище той, в которой я находился прежде. Даже одеяло и простыни были новыми и пахли складом. Скорее всего, такие камеры были предназначены для «бобров» — тех самых бизнесменов и коррупционеров (выдумают же словечко!), которых с такой неприязнью, но и с тайной завистью поминал майор. Падлы и нечистоплотная «культурная» порода и в тюрьме жили не как все. Единственным возмездием и большим наказанием за все их гнусные дела были сами зэки, уголовники, кого они так люто ненавидели и презирали. Эти доили их как коров и тут и там и спускали с гадов по три шкуры при первой возможности. Но их редко бросали к «дикой» публике, и за это менты имели свой немалый куш. Вначале я было подумал, что ко мне, скорее всего, подсадят именно такого типа, но, чуть освоившись, понял, что больничка наполовину пустая. И тем не менее меня не могли держать одного, не позволяла инструкция. В одиночки сажали в исключительных случаях и далеко не всех. Карцер — другое дело, в карцерах держали по одному, в камерах — нет. Я ждал «гостя» часа три, и наконец под самый вечер, где-то в начале шестого, дверь снова отворилась, и на пороге возник маленький, толстый тип с физиономией явного извращенца. На вид ему было лет пятьдесят, розовая лысина его блестела, как отполированная лаком, одет он был очень прилично. «Пузик», — сразу окрестил я мысленно пришельца и стал смотреть, как он будет располагаться и о чем спросит. Пузик тем временем положил свой чемодан и большую хозяйственную сумку на свободную койку, достал из кармана пиджака пузырек, извлек из него таблетку и быстро проглотил ее. Я молча лежал на шконке, словно был в камере один.

— Евгений Бужинский, — подойдя ко мне, представился он и протянул свою пухлую ухоженную ручку.

— Витя Буйвол, — назвался я и прожег его убийственным, тяжелым взглядом. — Или Витя Бык, как хочешь. — Я специально не пожал его руки и дождался, пока он уберет свою. Наступило неловкое молчание. Пузик занервничал, очевидно прикидывая, куда он попал и почему его так неважно встретили.

— Вы давно здесь лежите? — обратился он ко мне на «вы», чем здорово позабавил.

— А что? Есть проблемы?

— Да нет, я просто так. У меня вот сердце, знаете ли, барахлит, а здесь врачи… Хоть что-то, — вздохнул Пузик и присел на свободную шконку.

— Откуда ты? — спросил я.

— Родом?

— Угу.

— Из Питера. Я не местный.

— Чего ж сюда приперся?

Он вскинул ручки и пожал плечами:

— Скрывался от правосудия. Достали и здесь. Ох! — По его лицу пробежала едва уловимая тень.

— Что, много натворил, что так вздыхаешь?

— Хватает… — Пузик немного оживился и посветлел лицом, но говорить, за что сидит, не спешил.

— Ты часом не по «голубым» делам, а? — спросил я его в лоб и без обиняков, чтобы не тянуть резину. — Манеры, смотрю, странные.

— Нет, что вы. Сейчас за это не сажают, давно отменили, — быстро ответил он.

— Да? Ты что же, в курсе всех дел? Интересуешься? Мне, например, по хую, отменили или нет, я сплю с бабами или дрочу. Могу, конечно, и «голубого» уважить, но это редко, по настроению. Так что?

Я дурачился; мой тон выдавал это, я и не думал наезжать на Пузика. Однако знать, с кем ты сидишь, надо. Как выяснилось чуть позже, в процессе беседы, Пузик не был гомосексуалистом, имел жену и двоих взрослых дочерей, а сел за какие-то коммерческие махинации и хищения в особо крупных размерах. Накрутив делов на четыреста семьдесят тысяч долларов, он бесследно исчез перед самым арестом и всплыл на Урале, в какой-то глухой деревушке, где жила его троюродная сестра. Этот идиот начал устраивать там «маленький рай», потому его и вычислили. По крови он был поляком, хотя и не знал польского. Я прощупал его со всех сторон и убедился, что он не «кумовской», не «наседка». «Стало быть, будет кто-то еще, но позже. Майор вряд ли оставит меня без присмотра», — подумал я.

Пузик распаковал свои баулы, и я подивился их содержимому. Чего в них только не было! Даже одеколон, причем аж два флакона «спиртного», кремы, баночки, пакеты, транзисторный приемник, фирменные новенькие рубашки, пар двадцать носков. А жратвы! Он упаковался до делов, словно на всю жизнь. Мы сели поужинать, и я не удержался, осушил-таки один флакон. Пузик смотрел на меня, как на инопланетянина, и морщился, когда я пил эту импортную дрянь.

— Не «Тройной», но сойдет, — сказал я, запивая одеколон водой. — Не смотри на меня так, я не алкаш, сам в свое время пил нечто. Просто настроение такое, вот и пригубил. Врубай-ка свой приемник, будем слушать музыку.

Он поймал волну, и в камере зазвучал голос Робби Вильямса.

Поужинав как следует, я постучал в соседнюю камеру и попросил «прозвонить» дальние насчет Графа. По идее он уже давно должен был быть на больничке, если не случилось чего непредвиденного. Но слава богу, он был на месте, всего через одну камеру от меня.

— Чего не подкричал? — спросил я его, когда вызвал на решку.

— Ждал, что это сделаешь ты, — ответил он.

— Ну ладно, базарить не будем, потом подпишу.

Я не хотел говорить с ним в открытую, опасаясь, что нас могут услышать. Я не забывал про сценарий. Когда следак, а затем майор спросили меня, как и чем я объясню подельнику столь неожиданный его, Графа, «выезд» на больничку, я сказал, что объясню просто — деньгами. Выехал сам — помог другу. Святая обязанность. Так делалось не раз, и они это знали. Ничего необычного и подозрительного.

После еды Пузика быстро разморило, и он уже похрапывал на своей койке. Я убавил громкость в приемнике и сел писать малявку. Благо дело в стене был пробит небольшой «кабур» [1] в соседнюю камеру, в двадцати сантиметрах от пола, под шконкой, и по нему запаянные малявки можно было передавать прямо через соседей, не дожидаясь появления гонца. Соседи имели такой же «кабур» с камерой Графа. Все как обычно. При желании или в случае необходимости я мог переправить малявку и «конем», прямо через решетку. Но необходимости в этом не было, так как среди моих соседей сидел некто Заур — порядочный парняга. Он слышал обо мне, я о нем, у нас были общие знакомые и приятели. Так что я был на все сто уверен, что малявки никто не вскроет и не прочтет. Ответ от Графа я получил часа через два. На этот раз он написал много и очень подробно. Все было готово, братва с нетерпением ждала от нас сигнала и даже торопила. Граф сомневался — стоит ли спешить, когда мы как следует не осмотрелись и не согласовали наши будущие действия? Действительно, такая спешка была бы безрассудной, с другой стороны, долго ждать мы тоже не имели права. Граф спрашивал меня, могу ли я связаться с братвой отсюда. Но что я мог ему ответить, когда и сам еще не видел Елены? Что до Картохи — а я, как и обещал, написал о нем сразу, то тут Граф передал инициативу и ответственность мне. «Смотри сам». Мы перекинулись с ним несколькими малявками и многое уточнили, обсудили. Я решил действовать так: дождаться утром Елены, если она появится, передать через нее Тоске несколько слов: «Мы уже на больничке. Ждите сигнала через него или через нее». Утром же надо было цинкануть Картохе, чтобы тот начал действовать, предупредив по ходу и Елену. И кроме того, предстояло хорошенько осмотреться, когда поведут на прогулку. Вряд ли здесь что-то изменилось с тех пор, как я перешел в общую камеру, но все могло быть. На том мы и остановились.