Чтение онлайн

— Сказано, целиком обирать! — орал надсмотрщик. — Поднимайся, а то останешься здесь навсегда!

Пеон поднялся, упираясь в землю руками, и снова принялся за тот же куст. Амадео тоже встал, чтобы продолжить работу.

— Что ты там делал? — крикнул надсмотрщик, направляясь к нему.

Амадео казалось, что к нему приближается палка, а не человек, и на душе стало худо. Надсмотрщик подошел вплотную. Амадео чуть не плакал от боли. На брезент сыпался зеленый дождь с красными крапинками.

— А, уже кровь пошла! Это бывает. Иди пока в барак, на сегодня хватит.

Амадео связал в узел собранную коку и ушел.

Высыпав листья на сушильную площадку, он стал думать, что делать дальше. Руки жгло все злее, а в бараке не было никого, кто мог бы ему помочь. Если бы Иполито был здесь! Ближе к вечеру пришел повар, чтобы помешать в котле, и, увидев, что Амадео держит руки на ветру, привалившись к груде тряпья, достал из ниши в стене сальную свечку:

— Потри. Неприятная штука… У меня это было, да и у всех, пока не привыкли. Сбора через три-четыре у тебя будут толстые мозоли. Много здесь мучений! Всего хуже, когда лихорадка треплет каждый третий день. Я этим болен, вот меня и держат на кухне. День трясет, а потом два дня еле хожу. Много здесь мучений…

Амадео натер руки салом, и ему стало полегче.

— А почему не уходишь? — спросил он.

— А кто за меня заплатит? Я в долгах по самую макушку, да еще за хинин вычитают. Хинин помогает только вначале. Потом — никакого проку…

Вялой поступью повар удалился. Лицо у него было желтое, как банан.

Сумерки этого дня казались особенно грустными. Амадео не прислушивался к пению голубей, ярко-сизых на фоне красного заката, в котором тонула зеленая листва. Он не мог ни поднять миску, ни расстелить постель, ни взять тыквочку с известью, ни скатать катыш из коки. Он даже москитов отгонять не мог. Допоздна ему не удавалось заснуть. Спина все ныла. Кто-то кашлял. Кто-то сказал вполголоса, что у него начинается лихорадка. Остальные спали тяжким сном. Наконец заснул и он.

На следующий день Амадео не вышел на работу. Не вышел и еще несколько дней. Счетчик за две недели дошел до края посадок, потом очищал свой участок и закончил всю работу за двадцать дней. Теперь он зарабатывал пятьдесят сентаво в день. Когда Амадео взялся за мотыгу, руки снова стали кровоточить. Здешние сорняки были совсем непохожи на те, что растут на пшеничных и маисовых полях. В богатой перегноем почве и при такой жаре они сильно разрастались, и приходилось глубоко загонять мотыгу в землю, чтобы перекопать ее и задушить траву. Как ни старались люди, мало кому удалось что-нибудь заработать. Ожидая, когда у него заживут руки, Амадео наблюдал, с каким напряжением приходилось трудиться другим и как страдали больные лихорадкой. Когда сбор кончился, земля и кустарник слились в одно серое пятно. А на складах высились зеленые горы ароматных листьев, связанных ворохами или уложенных в банановые корзины, готовые для отправки в город на рынок, где люди покупают коку, не ведая, какой ценою она досталась пеонам, как не ведал того в прошлые времена и сам Амадео.

Счетчик и несколько других самых здоровых и опытных пеонов получили в день расчета по пятнадцать или десять солей. У остальных едва сошлись концы с концами. Иные и об этом могли только мечтать. Больные и ослабевшие еще больше залезли в долги. Поскольку Амадео работал в основном на обрезке веток, его долг возрос на двадцать солей.

Он с трудом поднялся в горы. Жена встретила его грустным взглядом.

— Ну как тебе там было?

Он показал ей руки, ободранные и такие красные, словно из них сейчас брызнет кровь. И она ничего не сказала ему о надсмотрщиках.

Все следующие дни жена ухаживала за мужем и, как умела, утешала его. Конечно, он снова будет работать и заработает много денег. Он отработает за землю и сможет наловчиться так, чтобы не отставать от счетчика. Тогда и ему хорошо заплатят. Амадео знал, какая это тяжелая работа, и молчал — со стороны все легко. В довершение, его свалила лихорадка. Сначала начался озноб, стучали зубы, дрожало все тело, потом поднялся жар, словно удушливый дым. Пот лил ручьями, Амадео бредил. Приступ продолжался около трех часов. Жена сходила в дом надсмотрщиков и принесла бутылку хинина, которая обошлась в десять солей. Целый месяц кряду несчастный корчился и пугал жену галлюцинациями и бредом. Едва ему стало лучше, как начался нервный кризис; он не мог есть и слабел с каждым днем. Только кока немного усыпляла его и позволяла забыть о несчастье. Жена пошла в одну из хижин, видневшихся в отдалении, чтобы попросить курицу, и там ей сказали, что, если ее муж будет и впредь спускаться в долину, болезнь никогда его не отпустит. От лихорадки умер тот пеон, чье место занял Амадео…

Амадео решил поговорить с главным надсмотрщиком, попросить работу в горах. Но тот наотрез отказался, «чтобы другим не повадно было».

Снова приближалось время сбора коки, и надо было ожидать возврата болезни. Оставалось одно: уходить. А куда? Долг подскочил до шестидесяти солей, и, зная, что он из Руми, за ним пошлют в те края. Значит, надо податься в другое хозяйство…

Они добрались до поместья Ламас. Им не дали пи дома, ни земли, — свободных не было. Пришлось спать в овине и есть на кухне со слугами. Через несколько дней явились два надсмотрщика из Кальчиса. Новый помещик оплатил долг, и Амадео с женой смогли остаться, но опять оказались привязаны к месту. Что поделаешь!

Клочок земли им нужен был крошечный, а стоил он многого…

XI. Росендо Маки в тюрьме

Старый алькальд не падал духом. Он еще стремился к борьбе — то ли в сердце его воскрес дух неукротимых предков, то ли (и это вернее) он черпал силы от земли. Как большая горная птица, он любил вершины, и любовь эта сочеталась с тягой к земледелию и оседлости. Картофель многого не обещал, но некоторые его сорта хорошо растут в горах, да и ячмень и гречиха гор не боятся. В общине родились два мальчика, их назвали Индалесио и Герман. Родился теленок и вскоре уже радостно бегал, ибо не знал иной земли, и эта ему понравилась. Росендо думал, что и с детьми будет так же — вырастут, не ведая былого, и мудрые силы бытия привяжут их к новой жизни.

Понемногу приноравливались к ней и члены общины. Никто уже не думал уходить, пока дело не дойдет до крайности. Мрачное уныние первых дней мало-помалу рассеялось, и люди уже считали, что долго печалиться грех. Подтверждая их правоту, через два месяца вернулся Педро Майта с женой и четырьмя детьми. Работу на новом месте он нашел, но жилось ему худо, и теперь он постоянно рассказывал о своих и чужих невзгодах. Кто не бывал в поместье, не знает, как там плохо, — и работать тяжело, и, главное, тебя за человека не считают. Колоны, бедняги, привыкли, да и долги их не отпускают. Майта потратил все, что у него было, и вернулся домой поскорее, пока не задолжал. Родичи других ушедших общинников спрашивали о своих, но он ничего о них не слышал.

Росендо сидел у гречишного поля, любуясь лиловатой порослью, чуть побитой дождем. Гречиха неудержимо рвалась из земли, и ее свежие всходы радовали сердце и взор. Ветер бил ее, но не сломал, и старый алькальд сравнивал этот злак с народом. Взглянув на свою старую сандалию, он подумал о том, как все обеднели, — нет ни кожи, ни денег. На хлопоты, бумаги и адвоката извели больше тысячи. Последнее время Росендо тратил на общинные дела свои деньги, но скрывал это, чтобы его не заподозрили в заискивании перед общиной. На двадцать солей, которые Аугусто заплатил за лошадь, рехидоры решили обновить статую святого Исидора, но кожи ему на одежду добыть было неоткуда… Зарезать корову нельзя, стадо и так сильно уменьшилось. Надо завтра пойти в Умай и потребовать быка, которого незаконно загнал к себе Аменабар. Придется беседовать с помещиком. Что же сказать ему? Алькальд готовился вежливо, но ясно отказаться, если ему предложат, чтобы общинники работали на шахте, которая, по слухам, вот-вот должна была открыться. Община потеряла несколько дойных коров, двух волов и быка. Молчать больше нельзя, очень уж без них плохо. Как распашешь землю без быков?

И на другой день Росендо с Артидоро Отеисой, который больше всех пекся о скоте, пришли в поместье.

— Постой-ка тут, — сказал Росендо. — Если что со мной случится, скажешь нашим.

Росендо пошел по загонам, где пахло навозом и потом; коровы дрались и бодали друг друга до крови. Вскоре он признал своего быка, понурого и такого голодного, что все ребра у него выпирали. Его как раз собирались клеймить.

— Это наш бык, общинный, — сказал алькальд.

— А дон Альваро говорил — наш. Он его у Онофре Росаса купил.