Чтение онлайн

А тогда мы просто поговорили и разошлись. Буковский надписал мне свою фотографию на память: «Андрею и ленинградской молодежной оппозиции с надеждой на будущее. В. Буковский. 15 декабря 1981».

В тот вечер я приехал на квартиру, где жил Миша Назаров. Он занимал лишь половину, во второй останавливались члены НТС и гости организации. На кухне сидел высокий худощавый старик, которого я раньше не видел. Он приветливо представился:

— Столыпин. Аркадий Петрович.

Это был сын великого русского премьера. Старый член НТС. Он долгие годы заседал в совете организации и в Высшем суде совести и чести.

Мы не так долго беседовали: он спрашивал мое мнение о произведениях Солженицына. Ему больше всего нравился «Матренин двор».

Во время взрыва на Аптекарском острове, устроенного эсерами, он катался на трехколесном велосипеде. Его далеко отбросило взрывной волной. Его старшая сестра пострадала гораздо сильнее.

В эмиграцию он попал вместе с Белой армией. Вступил в НТС. Во время Второй мировой был председателем Парижской группы союза. Старики с удовольствием рассказывали, как во время арестов руководства НТС к нему в дом ворвалось гестапо. Аркадий Петрович любил долго поспать. Утром в спальню вбежала его жена и в ужасе закричала:

— Аркадий! Гестапо!

Аркадий Петрович высунулся из-под одеяла, обвел сонным взглядом гестаповцев и произнес легендарную фразу:

— Какой кошмар!

После чего завернулся в одеяло и… снова уснул! Гестаповцы были оскорблены в лучших чувствах: это был единственный человек, который, услышав «гестапо», просто уснул…

Когда советский «историко-писатель» Валентин Пикуль написал очередное творение, касавшееся времени правления Петра Столыпина, он не пожалел черной краски для создания портрета «реакционного премьера». Но когда Аркадий Петрович прочел слова о том, что «Столыпин тяпнул стопку водки», он не только возмутился, по и удивился:

— Отец был трезвенником! На столе за обедом, кроме воды, никаких напитков не было.

Он написал об этом статью в «Посеве». Аркадий Петрович рассказывал, как его, маленького мальчика, по Зимнему дворцу водил старый лакей, служивший еще при Александре II. Он рассказывал про царя-освободителя и про все покушения, совершенные народовольцами. Про выстрел Соловьева у решетки Летнего сада он говорил своими словами:

— Злодей стреляет, стреляет; a Em Императорское Величество всемилостивейше уклоняется!

Аркадий Петрович писал в «Посев» до глубокой старости. Но, как это случилось у многих эмигрантов, внуки его по-русски уже не говорили. Оп скончался в Париже в 1990 году.

Вскоре мне довелось стать свидетелем еще одной попытки создания новой политической партии. Один диссидент из провинции, отсидевший несколько лет за то, что пытался создать партию «демократического социализма» в СССР, выехал на Запад. В НТС к нему отнеслись хорошо, печатали, приглашали на конференции, устроили на работу. Но вскоре стали обращать внимание, что после собраний он отводит людей в сторону и объясняет им, что «НТС — старичье, я скоро сам создам свою партию, вот у меня подучится нечто серьезное! Так что вы уж лучше со мной дело имейте». Старики показали ему от ворот поворот.

Он собрал народ в небольшом ресторанчике и выступил с речью. Мол, новое время требует новых партий. Вот НТС людей на голодном пайке держит, лишний раз друга в ресторан не пригласишь. А мы создадим свою партию, эффективнее, моложе, динамичнее. Журнал будем выпускать, не хуже «Посева». Денег получим. И все будет хорошо. И назовем ее «Демократическое объединение». Поскольку всех в нее объединим. Сначала — вас.

Тут многие возразили, что сначала нужно что-нибудь самому сделать, а потом уже декларациями заниматься. Потом пошутили про «демобъедки». Потом поели, попили и разошлись.

Он еще несколько раз народ собирал. Пока всем не надоело.

Александр Николаевич Артемов вспоминал, что в сороковых— пятидесятых у НТС главными политическими оппонентами в эмиграции были меньшевики и эсеры, объединенные вокруг журнала «Социалистический вестник» в США. Он регулярно спорил с «Посевом», вел политические дискуссии, критиковал правые устремления НТС. Но старые социалисты со временем вымерли как мамонты.

«Было бы здорово, если бы у нас был нормальный политический оппонент. Это дисциплинирует. А то начинают создавать что-то свое, нас поругают, ничего не создадут и развалятся. Это ведь никакая не политика…»

Третьей эмиграции не удалось основать ни одной политической партии. Это тоже уметь надо. Ведь партии не строятся из одних только денег и амбиций.

Русский Берлин в межвоенное двадцатилетие… Первый перевалочный пункт эмиграции. Русские газеты, русские издательства, русская культурная жизнь, множество русских организаций. Мне посчастливилось быть знакомым с несколькими людьми из русского Берлина того времени.

Одним из них был Юрий Андреевич Трегубов. Сухощавый пожилой человек, спортивный, подтянутый. И почти все время над кем-то или чем-то подшучивавший.

Юрий Андреевич Трегубов родился в 1913 году в Санкт-Петербурге. В 1924-м, в год смерти Ленина, одна из его теток имела отношение к организации пышных церемоний, посвященных кончине вождя. В то голодное время ей удалось украсть один из лавровых венков и использовать лавровый лист в кулинарных целях. А вторая тетка страшно ругалась: как бы от такой «бесовской» приправы с маленьким Юрочкой беды не случилось…

В 1926-м ему удалось уехать в Германию. К родственникам. В середине тридцатых из веет многообразия русских эмигрантских партий он выбрал НТС. Про эмигрантскую политическую жизнь мог рассказывать часами. В частности, про то, как во время церковного раскола один из берлинских прихожан отбил в Париж телеграмму, в который он хотел высказать свое возмущение поведением архиепископа Антония. А так как французский он знал слабо, телеграмма получилась из двух слов: «Antoin — cochon!» — «Антоний — свинья!»

Про эти события в эмиграции бытовал такой анекдот.

Один эмигрант разбогател и решил построить две церкви. Когда друзья спрашивали у него, отчего же сразу две, он отвечал: «В эту я буду ходить на службу, а в этой — ноги моей не будет!»

Трегубов рассказывал мне о РОНД (Российское освободительное народное движение), которое создала незначительная часть эмигрантов, пытавшихся подражать национал-социалистам. Во главе его стояли некто Светозаров и Меллер-Закомельский, которого дразнили «Мерин-Закобельский». «Штурмовики» РОНДа маршировали по улицам Берлина в черных галифе, белых рубашках с портупеями, под флагами со свастикой и распевали «Взвейтесь, соколы, орлами». Берлинские дамы перешептывались: «Das ist Russischcs “Horst Wcssel”» — «Это — русский “Хорст Вессель”».

Хорст Вессель — так звали нацистского «мученика за идею». Он написал марш штурмовиков, а потом его зарезал коммунист. Правда, совсем не по причине идеологических разногласий: и нацист, и коммунист были сутенерами и не поделили красивую проститутку, приносившую изрядный доход. Но партии требовались герои.

Нацистский гимн «Хорст Вессель» русские нацисты перевели, назвав его «Песнь дружинников РОНД»:

Ряды тесней! Поднимем выше знамя!

Наш мерный шаг спокоен и тяжел…

Незримо здесь, в ряды собравшись с нами,