Чтение онлайн

Голос у него был тихий, будничный, совсем не вязавшийся с грозной минутой. Зачем кричать, наверху же все слышат. Что подумают наверху?

Вшестером подняли на чурбаках тяжеленный насос. «Раз-два, взяла-а!» И Коваленко вдруг запел. Запел, представьте себе!

— Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает… — в отчаянном восторге орал Коваленко. Он ничего не боялся.

— Что за дурость! Заткнись! — крикнул Павловский. — Давай на высокое место… — И тихо добавил: — Еще могут успеть…

Последние очереди отбойных молотков… И вот горноспасатели ввалились в шестой штрек.

— Кро-о-о-тов!.. Кро-о-о-тов!..

Лучи лампочек судорожно ощупывали стены.

Расшвыривая сапогами воду, горноспасатели побежали вперед. У перемычки остановились на миг: один построил?!

— Кро-о-о-тов! Кро-о-о-тов!..

Он шел навстречу, с трудом переставляя ноги. В одной его руке был топор, в другой — погасшая лампа. Швырнув их наземь, он протянул руки вперед и упал…

На штреке было сооружено ложе из трех ватников. И докторша, приказав убрать лампочки, принялась приводить Кротова в чувство.

— Лена знает? — Это были его первые слова.

— Знает, знает…

— Пей чаек. И молчи…

— Ослабел, — сказал Кротов. — Ноги промочил… Еще позавчера… А в третьем? В третьем был кто-нибудь?

— В третьем плохо, — сказал горноспасатель.

А другой зашипел:

— Ти-ха! Не к чему ему знать…

Кротову завязали глаза, чтобы дневной свет не ослепил его.

— Пошли к стволу. Можешь сам идти?

У комбайна, пробивавшегося к осажденным с тыла, сломался правый домкрат. Здоровенная махина осела, глубоко врезавшись в почву гусеницами. Замерли тяжелые цепи с кривыми хищными зубками. Наступила тишина. Дикая после двухдневного грохота тишина.

И комбайнер Селезнев, огромный, нескладный мужчина в черном ватнике и каске без козырька, стукнул кулаком по стальному корпусу и заплакал.

— Все! Пропал Яшка!.. — повторял он, громко всхлипывая и утирая нос. — Все!

Мальчишка, помощник Селезнева, зажав в углу инженера, просил взрывчатки. Рвануть к дьяволу те несколько метров, что осталось, — всего же несколько метров! — и освободить ребят!

— Нельзя рвать! — повторял инженер. — Нельзя, ребята, рвать! Может газ на них пойти. Что делать будем, если газ пойдет?

— Зачем же тебя, гад, в институте учили?

— Может, с другой стороны дороются, — сказал инженер. — Ваша совесть чистая. Вы за сутки тридцать шесть метров прошли. Столько никто не проходил. Это мировой рекорд…

Последнее слово сильно оскорбило комбайнера.

— Пошел ты со своим рекордом… — сказал он. — Так, так-перетак… Пропал Яша!

Он плакал и ругался полным шахтерским загибом…

Толпа у нарядной почувствовала какую-то грозную перемену. После того как вывели Кротова, кричавшего: «Лена! Лена!..» — всех жен позвали к стволу. Но потом вдруг велели им вернуться обратно в контору.

Теперь люди, выходившие из нарядной, удалялись какой-то особенной деловой походкой, ни на кого не глядя.

«Плывун пошел… — пронеслось в толпе. — Конец!..»

Прошло двадцать минут, а может, и сорок — кому как показалось… Из конторы выбежал задыхающийся Синица:

— Скажите кто-нибудь, чтобы цветы были… — он поискал подходящего слова, — нашим героям. Всех спасли!

Во двор, нетерпеливо гудя, въехала желтая машина «Скорой помощи». Толпа притихла.

Но люди с носилками побежали почему-то не к стволу, а к конторе… И вскоре, открыв вторую половинку дверей, они вынесли на прогибавшихся носилках большого, очень бледного человека. Это был Драгунский.

— Похоже, инфаркт, — сказал кто-то.

— Всех? — еле шевеля серыми губами, спросил начальник.

— Всех, Семен Ильич! — морщась от сострадания, кивнул Алексеев.

— Давайте везите, чего портить свадьбу! — сказал Драгунский. — Счастливо!

Увидев огромный шахтный двор, запруженный народом, увидев солнышко на небе, слезы на щеках жены, цветы, только что вырванные с корнем из горшков, Ларионов улыбнулся лучшей из ста своих знаменитых улыбок и подмигнул Коваленко: живем!

А потом он сказал жене:

— Смотри, Галя, не зря мы за завалом сидели. Вот с человеком познакомились.

1960

Я не был в этих местах лет десять. И вот случилось попасть туда снова. Другие поехали на Енисей, на Ангару, в город Рудный, в Кукисвумчорр или какой-нибудь Экиебастуз. Туда, туда, где, как пишут восторженные души, «романтика прописана постоянно». А я сел на Курском вокзале в веселый курортный поезд, в котором пили, пели, смеялись и делали детям «козу» беспечные отпускники. И проводник посмотрел на меня как на арапа и ловкача, когда я перед последней станцией попросил вернуть мой билет для отчета.

— Не пыльная у вас командировочка, — сказал он с наивозможнейшим презрением.

И я, хотя был обязан давать отчет не ему, а издательской бухгалтерии, как-то так виновато пролепетал, что у меня со здоровьем худо, и на север мне нельзя, и на запад тоже не очень…

Ощущение неясной вины не прошло и позже, когда я устроился в кузове полуторки и покатил в сторону, противоположную морю, золотым пляжам и пестрым обольстительным курортным городам. Я ехал в такую местность, где, по словам районных деятелей, любивших прихвастнуть, ежегодно выпадало в полтора раза меньше осадков, чем в пустыне Сахаре.

Но теперь, по всей видимости, с водой как-то обошлось, потому что ландшафт совершенно переменился и на месте рыжих, вытоптанных солнцем холмов зеленели веселые виноградники, казавшиеся со стороны шоссе густыми и кудрявыми. Я не очень точно помнил, что здесь где, и ждал, что вот-вот наконец начнется рыжее уныние. Но так и не дождался.

В райисполкоме я встретил старого знакомого, товарища Горобца. Он и десять лет назад там работал. Только тогда он, по собственным его словам, был «за старшего подметайлу», а теперь сделался председателем. Притом передовым и знаменитым.