Чтение онлайн

— Слышим, ребята! Как вы там?

— Мы ничего… Мы в порядке… Товарищи, пробивайтесь на шестой. Там Кротов остался… Который с первой-бис… Пробивайтесь на шестой. А мы в порядке.

— Воды много?

— Была. Теперь почти нету… Портянки передайте… И пробивайтесь на шестой. Он там один.

— Учтите, ребята! — крикнул Драгунский. — Мы к вам с трех сторон…

К ним шли с трех сторон. У завала затарахтели пулеметные очереди отбойного молотка. С другого конца штрека двинулся сквозь сплошную угольную стену проходческий комбайн.

А на поверхности люди в брезентовых плащах возились у водоотливной скважины. Они прикидывали, как извлечь из нее трубу, уходящую глубоко под землю. Как раз на блокированный участок. Вытащат из скважины трубу — будет еще одна линия связи, прямо с поверхностью. Три тяжелых автокрана уже мчатся сюда с необычной для таких махин скоростью. Скоро они прибудут и вытащат трубу.

Но по узкой скважине все равно людей не вытянешь… Путь комбайна, идущего с тыла, тоже слишком долог. Остается обходной маневр. Но его нельзя вести сразу в две стороны — развернуться негде. Куда же пробиваться— на шестой штрек к Кротову или на третий восточный, к тем шестерым?

— Все-таки надо к шестерым, — откашлявшись, сказал командир горноспасателей. — Что вы на меня так смотрите?.. Там шестеро — тут один.

— Разве можно по арифметике!.. Эти все же связь имеют. И вшестером они. А он один.

— Если плывун не прорвет, то, конечно, они подождут. А прорвет — будет шесть покойников.

— Верьте мне, — шепотом сказал Драгунский (нельзя, чтобы такой разговор слышали). — Тот же один. И без еды…

— Я против! — громче, чем нужно, сказал Синица. — Я решительно возражаю! Есть выбор: шесть жизней или одна. Подумайте вы, какая ответственность, если погибнут шестеро!..

По положению, во время аварий вся полнота власти на шахте от начальника переходит к главному инженеру, к техническому руководителю.

Обязанности главного исполнял Синица. Но… Драгунский был Драгунский, двадцать лет назад поседевший от шахтных дел.

— В обход к шестому, к Кротову… — сказал он. — Что скажет трест?

— Я не знаю! — сумрачно сказал управляющий.

— К шестому! — вздохнув, сказали комбинатские.

У завала сидела докторша. Странным в этой черной преисподней домашним голосом она говорила в трубу:

— Это хорошие препараты — урострептин и норсульфазол. Очень хорошие препараты.

Рядом с ней пожилой горноспасатель, сидя на корточках, увязывал в пакет продолговатые коробочки с лекарствами.

— Идем на шестой. Решено! — крикнул кто-то над самым его ухом.

«Проклятый слепой случай! — думал Павловский, рассеянно прислушиваясь к доносящемуся из трубы, с воли, голосу дикторши. — Слепой случай! И лучше бы мне быть на шестом… Ведь этот мальчик — я даже не помню, как он выглядит, — ведь он растеряется и захлебнется там, как кутенок!.. А я, дурак, прибежал сюда, будто они без меня бы не обошлись!»

Странное рассуждение: разве зависел от инженера Павловского выбор места заточения? Но, представьте себе, зависел! Волею случая он очутился на стыке третьего с шестым как раз в то мгновение, когда потек песок. Он мог одним прыжком выбраться из опасной зоны, уйти из блокады и бежать к стволу, к свету, к спасению. Но он сам влетел в обреченную выработку.

Честное слово, не потому, что ошалел от ужаса и потерял ориентировку. Нет, тут другое… Тут сработала сила, еще более могущественная, чем инстинкт самосохранения, — профессиональный рефлекс горняка, толкающий туда, где бедуют другие.

Невозможно понять, как Павловский в какое-то мгновение успел сообразить, что люди остаются в глухой части штрека, что сейчас их отрежет и что он сможет быть им полезен… Да ничего этого он и не думал. Но все-таки вот очутился вместе с ними здесь, в осаде.

Когда, задыхаясь, он обернулся туда, где сходились два штрека, пляшущий луч лампочки осветил уже не тоннель, а глухую стену, поднявшуюся к кровле.

И тут же Павловский услышал свист. Дикий, разбойничий свист, секрет которого знают лишь электровозные машинисты, наследники шахтных коногонов.

Свистел Коля Барышников, десять минут назад въехавший в штрек со своим электровозом. От комбайна прибежали трое.

В зыбком свете лампочек Павловский видел, как удивительно менялись их лица — вытягивались, словно худели.

На непослушных, «ватных» ногах подошел Колин помощник Коваленко, прозванный почему-то «Адмиралом». Его широкое, черное от пыли лицо с нежно-розовыми мокрыми губами было искажено; на виске наливалась кровью ссадина.

— Запечатало… В шестом Кротов остался. Я успел, а он нет…

— Какой Кротов?

— Новый хлопец. С первой-бис перешел. Рыжий… — с трудом шевеля языком, проговорил Коваленко.

— Не дрожи, Адмирал, тебе повезло: ты в компании! — сказал Коля. — Жаль, папирос нет… На миру и смерть красна…

— Не валяй дурака! — перебил Павловский. — Ты соображаешь, что случилось?

Коля длинно выругался.

— Дело очень плохое, — сказал Павловский.

— Ну, так давайте рыдать! — истерически выкрикнул Женька Кашин. — Давайте плакать… Или что?

Где-то совсем близко грохнуло, вероятно в шестом. Потом один за другим раздались еще три удара, словно стреляли из миномета.

Все застыли вслушиваясь. Женька стоял с открытым ртом, тяжело дыша, будто после бега.

Превозмогая оцепенение, Павловский скомандовал:

— Разбирать лес! Строить перемычку.

Люди, словно пробуждаясь от тяжелого сна, зашевелились. И все разом — очень трудно отойти друг от друга в такой момент — двинулись назад, к центру своей тюрьмы. Туда, где застыл электровоз с вагонетками.

В голове у Коли почему-то вертелся стишок, кажется, из «Теркина»: «Жить без пищи можно сутки, можно больше, но порой…» «Сколько это „больше“? Можно ли выдержать без пищи трое суток или четверо, а то ведь за сутки не откопают…»

Обидно и глупо умереть с голодухи.

— Яша, не знаешь, сколько выдерживает человек не евши?

— Не знаю. Но вообще не дрейфь. Нам пожрать передадут… По трубе…

— А Кротову? — спросил Коля.

Старшему из осажденных — крепильщику Речкину — пошел шестой десяток. Он был отцом большого семейства и считался самым тихим человеком в своей бедовой бригаде. А Коле Барышникову только на прошлой неделе исполнилось двадцать. И он с важностью говорил: «Все: я уже третий десяток разменял». Яков Ларионов был орел. А Коваленко считался шахтером временным и самым никудышным — таким, что ребята даже имя его узнать не пожелали и звали просто по кличке «Адмирал». Ты, мол, моряк, красивый сам собою — по морям, по волнам, нынче здесь, а завтра там.