Чтение онлайн

– Тогда просто ответь на вопрос, – наседает она, вскрывая упаковку. – Я сохраню это в тайне. Клянусь!

Я сжимаю челюсти, просчитывая следующий шаг. По сути, варианта два: подкуп или шантаж. Затем взгляд падает на палочки «Поки» в ее руке.

«Идеально».

– Я все расскажу, когда буду готова, – говорю я. Сестренка открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю громче: – А до тех пор ты должна пообещать, что ни слова не скажешь об этом родителям. Если сдержишь обещание, куплю тебе десять «Поки».

Она замирает с полуоткрытым ртом. Если и существует в этом мире что-то, ради чего Эмили охотно пойдет на сговор, так это еда.

– Ладно, – выдавливает она в конце концов, и я испускаю тихий вздох облегчения. По крайней мере, одним поводом для беспокойства меньше. Временно. Затем Эмили скрещивает руки на груди, выпячивая вперед подбородок. – Но я хочу пятнадцать коробочек, и еще я хочу те, что со вкусом Oreo и сливок.

Я хмурюсь.

– Получишь тринадцать. С Oreo и сливками – только если такие будут, а если нет – с темным шоколадом. Сделка заключена.

Увидев счастливый блеск в ее глазах, я понимаю, что сестричка спланировала это заранее, – она изначально хотела двенадцать или тринадцать. Придется быть осторожнее с ней, когда она подрастет. Она уже перенимает кое-какие из маминых переговорных тактик.

Не уверенная, раздражаться мне или впечатляться, я протягиваю ладонь.

– Хм… ты собираешься пожать мне руку? – спрашивает Эмили.

– Нет. Я прошу палочку, я не пообедала. – Как по команде, мой желудок урчит. Какими бы вкусными ни были жоуцзямо, в итоге я осилила всего пару кусочков. Получив письмо от Сары Диаз, я была слишком ошарашена, чтобы съесть что-то еще. От осознания шанса, которому под силу изменить ход всей моей карьеры – всей моей жизни. При одной лишь мысли об этом у меня слегка кружится голова даже сейчас.

– Это не моя вина, – протестует Эмили, прижимая коробочку с печеньем к груди. Но затем неохотно протягивает мне три палочки.

– Спасибо, малыш. – Я ухмыляюсь, и она корчит мне рожу – терпеть не может, когда ее так называют.

До конца поездки мы обе молчим: Эмили – потому, что ест, а я – потому, что пробую набросать ответ «Крейнсвифту». Наконец, после нескольких попыток я убираю телефон обратно в карман, так и не отправив письмо.

Я не знаю, что мне написать. В этом и проблема. Я даже не знаю, в чем суть этой стажировки и каковы будут последствия, если в моей истории найдут несостыковки.

Знаю лишь то, что мне нужен четкий план, и как можно скорее.

Остаток дня проходит в попытках продумать дальнейшие шаги и одновременно сделать домашку по математике, но единственное, что у меня получается, – куча неверных ответов и усиливающаяся мигрень.

И поэтому после ужина я решаю сделать перерыв и присоединиться к семье в гостиной.

Таков заведенный порядок: каждый день в девять вечера мы вчетвером устраиваемся на диване с тарелкой нарезанных фруктов или жареных семечек и смотрим один эпизод китайского сериала.

– Итак, – говорю я, устраиваясь поудобнее и накрывая ноги тонким пледом. – Чья очередь выбирать?

Эмили сияет.

– Моя.

Ма вздыхает рядом со мной.

– Хочешь дораму с очередным сяо сянь жоу в главной роли, да?

«Сяо сянь жоу» – одно из тех сленговых выражений, которое я узнала лишь после возвращения в Пекин. Буквально это значит «кусочек свежего мясца» (понимаю, звучит немного дико) – так называют самых симпатичных молодых знаменитостей мужского пола.

– А как ты думаешь? – Улыбка Эмили становится шире. Затем, замечая на мамином лице подходящее случаю выражение отчаяния, она добавляет: – Не волнуйся, Ма. В следующий раз выберешь ты.

– Когда уже моя очередь? – ворчит Ба, потирая глаза. – Ты же знаешь, как я отношусь ко всем этим мелодрамам. Почему в них люди постоянно врезаются друг в друга? И почему главные героини все время подбадривают себя фразой «поддай масла [8] »? Никто так не говорит!

– Твоя очередь была в прошлый раз, – напоминаю я ему. – Помнишь сцену пыток из того фильма, где еще кровища и кишки повсюду? Эмили еще жаловалась, что не смогла заснуть после нее.

Ба моргает, затем вжимается в спинку дивана.

– Там почти не было крови…

Мы с Эмили одновременно громко протестуем.

– О господи, Ба, там было столько кровищи…

– Полы были ярко-красными…

– Даже лицо актера нельзя было разглядеть…

– Мои глаза закровоточили…

– А в конце все умерли.

– Хорошо, хорошо, – поспешно говорит Ба, обмениваясь быстрым веселым взглядом с Ма. – Выбирайте, девочки.

Эмили вздергивает подбородок и шмыгает носом.

– Отличненько.

Поскольку наши зрительские пристрастия такие разные, у нас действует нечто вроде соглашения: Ба любит старые военные драмы, где персонажи только и делают, что вопят во всю глотку «предатель!» и гибнут под градом пуль в замедленной съемке; Ма предпочитает сериалы о бизнесе, хотя и проводит половину времени, усмехаясь и выкрикивая в экран что-то никому из нас не известное вроде «Пэкаэмы так не делают!». Ну а мы с Эмили охотно смотрим практически любую романтику, лишь бы там был симпатичный главный герой.

Впрочем, есть у меня теория, что дорамы нравятся маме так же сильно, как и нам, только она этого не показывает. Когда была моя очередь, я заставила всех посмотреть «Неукротимого», и кажется, Ма прониклась персонажами больше нас всех вместе взятых.

Эмили хватает пульт и запускает первую серию какой-то милой дорамы про студентов. Папины глаза немного стекленеют, а Ма ворчит что-то насчет того, насколько одинаковыми выглядят заставки фильмов в наши дни, но я наклоняюсь ближе к телику. Это именно то, что мне сейчас нужно: чистый, радостный эскапизм.

Примерно через две минуты с начала первой сцены (в которой – вот неожиданность – главная героиня и объект ее обожания сталкиваются друг с другом в коридоре и случайно обмениваются телефонами) до меня доходит, что главный актер выглядит знакомо.

Очень знакомо.

У него та же резкая линия подбородка, тот же темный взгляд и безукоризненно взъерошенные иссиня-черные волосы. Те же изящные скулы и острый нос. И хотя осанка персонажа иная – он в кои-то веки не сутулится и ни на что не опирается, – выражение его лица и то, как он смотрит на героиню с обезоруживающей смесью раздражения и веселья, знакомо до боли.