Чтение онлайн

— Посадку не объявляли?

— Нет вроде, — отвечаю.

Затем только вижу и понимаю, кто это только что спросил и автоматом спрашиваю у него:

— Ну что? Уже всё?..

Я должна была бы спросить: «Можно поздравить?..» или «Куда летите?..»

«Уже все?» — так больше спрашивают те, кого не допускают в палату к умирающему, когда из палаты той выходят те, кого допустили. И вот эти не допущенные спрашивают тех, кто знает наверняка: «Все кончено?.. Он умер? Ее больше нет?»

Он молча кивает мне, и у меня, вот честное благородное слово, гора какая-то сваливается с плеч. И даже соображения не хватает спросить, почему тогда, его же ж мать, какого хрена он в день своей собственной свадьбы... или фотосессии... или вообще... делает со мной здесь, в аэропорту и почему он не привез сюда свою молодую жену — лететь в медовый месяц.

Или привез?..

Тупо озираюсь по сторонам, ищу глазами бабу в пышном, разлетающемся белом платье или в чем-то похожем.

— А... где она? — спрашиваю беспомощно, потому что, хоть убей, нигде поблизости такой я бабы не нахожу.

— Кто — она? — спрашивает Рик, слегка склонив голову набок.

И я подмечаю, что он и сейчас, сегодня все такой же взъерошенный. В своем амплуа. Ну что ты будешь делать...

Потом до меня доходит все и уже тянет впасть в истерику, наехать на него... Ну сколько уже ж можно... Ну сколько можно тянуть эту чертову канитель... Ну сколько можно портить крови себе, мне, той... девушке, так и не ставшей сегодня... или не сегодня... его женой... Вот глупый... какой же глупый...

Впервые мне хочется назвать его не волком, а глупым, нашкодившим волчонком, который еще слишком мал, чтобы его бояться, но шкодить может уже порядочно. И поэтому — вот хвать его за загривок. Хвать за затылок его, который, кажется, у него не поворачивается, а всегда смотрит только прямо. Вот хвать его — и мордой макать в нашкоденное. И пусть грызется он своими острыми зубами — его рано еще бояться.

Нет-нет, не хочется мне делать этого и чувствую я только спокойствие и умиротворение. Не торжество, не радость — как тут можно радоваться?..

Присматриваюсь к нему получше, пытаюсь вычислить, во что он, собственно, одет. Может, он и не собирался никуда сегодня?

Не в смокинге он, конечно, не в костюме, а так — рубаха белая, а сверху пиджачок. Брюки — или не брюки?.. Приличная джинса такого светло-серенького цвета.

— Я не женюсь.

— Да что ты? — говорю только. — Это ты зря.

— Я решил. Ты меня отправила. Че, разрешила, да?.. А она ждала... Но я так решил.

— Она все еще ждет?... — спрашиваю с внезапной жуткой догадкой.

— Не-е... Уже не ждет... — он смотрит пристально в меня, чуть ли не мечтательно так смотрит, и говорит — то ли мне, то ли самому себе рассказывает: — Заебалась. Заебала, верней. Меня. А я все понял. Ей — раз, в лоб... что не стоит нам все это. Не стоило. Что... не нужна она мне. Не она нужна, верней... Она не поверила... Говорила, я «её». Я — ей: не «её» ни хуя. Она орала — жизнь на меня угробила... столько сил ебнутых потратила... на лечения эти… и вообще… А я — ей: ну и на хер тратила «жизнь»… кто заставлял тратить… мою — тоже… Все ж знала... видела же все... Доебывалась, мол, секс-зависимый я, что ли... Я ж... не только с тобой... когда с тобой уже не...

Блин, я так и чувствовала... Зачем-то заваливает, грузит он меня всем этим перед посадкой, будто отчитывается. Считает необходимым сообщить.

Ладно, раз считает:

— И с кем же?.. — спрашиваю только. — С одной или...

— Не с одной. Но всех звали «Кати». И похожи все были только на Кати.

Не успеваю перестроиться, понять, что мне теперь с этим делать. Пойму потом.

И еще кое-что:

— Я тебе тогда не говорил про бизнес... что мне фирму открывать запретили — думал, ты связываться не захочешь. Побоишься.

— Теперь знаешь, что не боюсь?

— Типа.

Потом — ну, кто бы сомневался. Да кто бы удивлялся тому, что он делает потом: хватает меня в охапку, припадает ко мне губами, целует, целует, целует... А я — его. А когда бывало иначе? Так будет всякий раз, когда мы будем видеться. Пока не научились по-другому.

— Мне пора, — говорю ему.

— Надолго ты?

— Пока не знаю.

— На следующей неделе ждать тебя?

Что он там опять задумал?..

— Ой, слушай, дай время, а... — говорю полушутя-полусерьезно, устроившись в его руках. — Там, знаешь ли, итальянцы... у них проект этот — не хухры-мухры... И Тель-Авив у Каро, «а после — как пойдет»... Неделей можно и не отделаться.

— Да?

Его глаза не верят мне. В них тоска, будто у хищника, запертого в клетке.

Но только он — не тупой зверь, а он. Поэтому тоска и дикая звериная печаль сменяются сердитой решимостью.

Он сжимает меня крепче, придвигается ближе:

— Попробуй только.

— Что «попробуй только»?

— Не вернуться.

— Да? — осведомляюсь язвительно. — И что ты сделаешь?

— Так я тебе и сказал. Найду, ты ж знаешь.

— Попробуй.

И говорю ему просто, чтобы, если что, покуда шел ко мне. Припоминаю, что у него не оставалось уже ключей и прибавляю, чтоб, в случае чего, спросил у мамы.

Не знаю, сколько бы еще продолжался наш этот прощальный разговор. Нам, чтобы разъединиться, оторваться друг от друга, всегда требовалось вмешательство извне, некий форс-мажор, который теперь является нам, мне приглашением на посадку.

— Не лети, — предлагает он, не выпуская меня из объятий.

В его глазах нет обреченности и нет надежды. Его глаза выражают ровно то, что он сказал: «Не лети».

Это хорошо, если так. Когда все карты открыты и будущее — это чистый лист.

— Давай там, — увещеваю его, высвобождаясь, — осторожнее. Ты... сильно не гуляй. Не напивайся. Не кури.

— Не лети.

Он смотрит так же ровно, не поворачивая головы, не дергая шеей — нет, он настаивает, что карты открыты.

Забираю у него руку — вцепился, схватил ее, не отпускал. Дурной.

Отклеиваю взгляд от его взгляда.

Следующий раз вижу его глаза уже спустя минут пятнадцать, когда прошла паспортный контроль — он все еще там, он ждет.

Я вижу сквозь толстенное стекло, как губы его еще один раз, третий, произносят:

«Не лети».

Потом — не помню. Не знаю, что вижу. Дальше иду на автопилоте, а перед глазами — только глаза его и больше ничего.

Не знаю, когда и как увижу их снова, эти глаза. А что — с него ведь станется. Когда вернусь, то очень неслабо будет застать его уже женатым.

Мы что-то долго не взлетаем. Вот — теперь, кажется, сдвигаемся с места, если опять не остановят. А и правильно, нечего спешить — лучше перед взлетом еще разок как следует все проверить. Это ж важно.

Посмотрим, говорю себе, смотря в иллюминатор, пытаясь найти преграду для своего взгляда, который в этот миг, так воображаю о себе, того же цвета, что и кулисы за стеклом.