Чтение онлайн

Даже Джилл колеблется. Вокруг нет никого, кто с чистой совестью, без колебаний мог бы сказать, что верит в непричастность Томми к этому делу.

Никого… Никого, кроме Кэрол.

Птицы вдруг смолкли. Такого прежде никогда не было… а может, и было…

Предаваясь воспоминаниям, он откинул назад голову, отбросил нож. Над его головой кроны деревьев плели замысловатое кружево из ветвей. Он смотрел вверх на тоненькие веточки, усеянные золотыми листочками, которые подрагивали в солнечных лучах, будто легкий ветерок раскачивал их из стороны в сторону. Солнечные лучи то прятались в густой кроне деревьев, то горящим лезвием пронзали воздух. Они напоминали ему фотовспышку. О, какая картина могла бы получиться, если бы можно было сделать фотографии в такие моменты жизни, как этот.

Но что же заставило птиц прекратить свое пение? Может, что-то ужасное напугало их, и они улетели? Нет. Они не осуждали его. Он знал: слабые зверушки джунглей всегда бегут с той поляны, где лев терзает свою добычу. Так уж устроено природой… Сильный охотится на слабого, потом убивает его…

В этом спектакле должна быть сцена убийства, и это случится здесь, в этом диком уголке.

Здесь… Понятным становилось его нетерпение. Ему всегда было не по себе там, среди людей, приходилось постоянно скрывать свое истинное «я». Но здесь, в лесной чаще, можно было убивать, и даже больше чем можно — нужно!

Под его широко расставленными ногами возникло какое-то слабое движение, легкая судорога прошла по ее телу. Он снова заглянул ей в глаза. В них не было жизни, пелена, веки полуприкрыты, но сознание еще не оставило ее. Она, казалось, хочет передать ему какое-то бессловесное послание.

Ему… или Богу, думал он. Полно, не Бог ли он сам в эту минуту?

Он улыбнулся ей и покачал головой. Лезвие ножа вновь тускло блеснуло у самых ее глаз. Он всегда так делал, прежде чем острым ножом оставить след во впадинке между грудными холмиками, затем, медленно ведя черту вниз, дойти до живота, потом еще ниже… Но сейчас она уже, конечно, знала, что лезвие ножа рано или поздно опять пронзит ее обмякшее тело.

Ослабев от потери крови, она, однако, еще всхлипывала и находила в себе силы болезненно морщиться от грубых прикосновений каждый раз, когда безжалостная сталь проникала в ее плоть.

Наконец он отвел лезвие от ее лица и… приступил. Она громко стонала от боли, хотя кляп во рту заглушал звуки.

Он знал, что жить ей осталось всего несколько минут. Пора было переходить к самому главному. Он поднялся, чтобы принести все необходимое.

Склонившись над клеенкой с инструментами, он вдруг замер, охваченный странным чувством, которого никогда раньше не испытывал. Непонятный разброд в мыслях, ощущение легкой растерянности… а может, остановиться? Прямо сейчас…

Он оглянулся и через плечо посмотрел на распластавшуюся на земле фигуру, солнечный свет и тень игривой волной плескались на ее белой нежной коже, испещренной налитыми кровью рубцами. Ему пришла в голову мысль, что если он остановится сейчас, то, быть может, и навсегда оставит это. Может, уже пора!

Сможет ли он так жить и дальше, не перешагнув в один прекрасный день через благоразумие и осторожность? Очевидно, дамоклов меч уже навис над ним.

Если он уйдет сейчас, бросив свою жертву как доказательство полного подчинения желаний разуму, и если эта смерть будет последней в его жизни, то опасность минует.

Что же тогда останется в жизни? Он будет такой же, как все, будет жить так же, как живут миллионы обычных людей: работать, платить налоги, заботиться о доме, семье… И так день за днем… до самой смерти подавлять в себе частицу души, второе «я», которое легко поймет и не осудит, пожалуй, только кровожадный хищник.

Мысли прояснились, колебания исчезли — это была лишь минутная слабость! Он никогда не откажется от риска!

С топором в руке он вернулся к умирающей девушке. И когда занес руку над ее тонкой шеей — как ему хотелось, чтобы хоть несколько птах снова защебетали в кронах деревьев у него над головой.

— Простите за беспорядок, мы тут летнюю веранду делаем: окна вставляем. — Молодая женщина повела Кэрол вниз по ступенькам. Они вошли в светлую, солнечную гостиную. Женщина поставила поднос с кофейными чашками на низкий, из желтого стекла столик с короткими медными ножками.

Кэрол на секунду остановилась и посмотрела в дверной проем, завешенный толстой прозрачной клеенкой: дверь еще не вставили. Внизу раскинулся длинный, узкий пролив с многочисленными островками. Кэрол через клеенку видела лишь их неясные очертания. Изо всех щелей дуло, в комнате был такой сквозняк, что гораздо благоразумнее было бы выпить кофе на кухне, но с того самого момента как Кэрол переступила порог этого дома, хозяйка прилагала отчаянные усилия, чтобы соблюсти приличия. У Лизы Бернбаум было трое детей, поэтому, едва услышав имя Кэрол по телефону, она сразу же узнала ее. Лиза согласилась принять Кэрол у себя, в Коннектикуте, хотя и не подозревала, какие причины побудили девушку искать с ней встречи.

— Мой младшенький пока не умеет читать, — говорила она Кэрол по телефону, — но близнецы уже вовсю читают сказки Андерсена. Я буду очень рада, если вы приедете.

Конечно, на протяжении разговора Лиза Бернбаум по крайней мере четыре раза спрашивала, о чем им надо поговорить, но Кэрол уклонялась от прямого ответа и говорила лишь, что это личный вопрос.

— Боже мой, глазам своим не верю, — после неловкого молчания сказала Лиза Бернбаум, — я надеюсь, вы не скажете мне, что вы — злая фея. — Она говорила это легко и весело, по всему было видно, что она не боится злых фей.

Кэрол рассмеялась.

— Нет, что вы, я не собираюсь превращать вас в мышку.

Лиза Бернбаум встала на колени и освободила поднос, поставив на стеклянный столик китайскую кофеварку, ложки, блюдца, чашки. Кэрол присела на голубую велюровую софу.

— Это похоже на сказку, прекрасную сказку, — сказала Лиза Бернбаум. — Ваш неожиданный звонок… Я много говорила об этом со своими друзьями. У многих есть дети, поэтому ваше имя хорошо известно.

Кэрол улыбнулась. Даже при встрече она чувствовала ту же скованность, какую испытывала, разговаривая по телефону. Она думала, что, узнав о цели визита, Лиза Бернбаум не примет ее, и поэтому тогда Кэрол ничего не сказала ей, а сейчас она просто не знала, с чего начать.

— Вам сладкий? С молоком?

Она была в светлых, застиранных джинсах и ярко-красной шелковой блузке. На вид ей было за тридцать, и юношеские угри на лице не гармонировали с довольно грузной фигурой; светло-каштановые волосы зачесаны назад и прихвачены заколкой в виде черепашьего панциря.

— Только молока, пожалуйста, — ответила Кэрол.

Лиза Бернбаум добавила молока и поставила чашку перед Кэрол.

— Вы не стесняйтесь, берите пирожное, — и после паузы, — ну хорошо, Кэрол, что же вас привело ко мне? Я просто сгораю от нетерпения.