Чтение онлайн

Воздух наполнен ароматом ночных фиалок. Потоками вливается в грудь, вызывая приятные воспоминания о далеком прошлом, о молодости и о станице Каменской с ее ароматами цветов, о несуженой невесте, которую не только не пришлось увидеть, благодаря революции, но даже не пришлось больше и услыхать где она, что с ней, жива ли, или давно уже умерла.

Громкие стоны больного эстонца прерывают мои приятные воспоминания. Открываю двери в комнату больного. Его стоны начали переходить в бред. Зовет он мать и каких то женщин, называя их имена, ведет разговор с матерью и еще с кем то, с женой или невестой. Говорит он по эстонски, о чем то просит, но я, к сожалению, не могу понять. Жаль мне его было, но помочь ему я не мог.

Я слушал и думал, что ему не видать больше ни его родных, ни знакомых, и не видать ему и родной Прибалтики.

Оставляю больного и бегу к доктору, который находится в центре городка. Нахожу и сообщаю ему о критическом положении больного. Доктор сражу же пришел и осмотрел больного. «Ну как, доктор, с больным? «Плохо» — говорит доктор. У него нечистая кровь и он не выдержит этого приступа.» Через пол часа он умер. Оставил свои кости в далекой Сибири.

Слепой. Временные обитатели больницы по своим болезням очень разнообразны. В свободное время т. е. во время прогулок — в свободный час, выхожу подышать свежим воздухом. Солнышко приятно греет. Больные приютившись на заваленках бараков — в тени, сидят группами и проводят время в разговорах. Делятся своими впечатлениями переживаемого, вспоминают прошлое о своих семьях, и говорят о своем неизвестном будущем. В сторонке сидит один больной, слушает и немигающими глазами куда то смотрит, не принимая участия а разговорах. Он мне почему то показался странным, но я все же подошел к нему.

Как правило, при новом знакомстве полагается смотреть в глаза. Посмотрел я ему в глаза. Глаза его, как будто покрыты туманом и безжизненны. Вступаю с ним в разговор. Оказывается он — нацмен-башкир. Работал на рудниках золота на Колыме. Работать ему приходилось при очень сильных морозах и от этих сильных морозов пострадали его глаза — обморозились. Привезли его в больницу с тем, чтобы вернуть ему зрение. Зрения ему не вернули. Остался слепым.

Иду дальше на звук песни, которая неслась из за барака. Приятные вибрации бархатного баритона заставили меня вслушаться в знакомую арию из оперы «Запорожец за Дунаем.» Последние слова арии «лишь смерть одна разлучит нас» долго звучали в воздухе и заставили всех больных прекратить разговоры.

С большим удовольствием слушал я пение. Мужчина лет 28, красиво сложен и с красивым лицом сидит один и направил свои взоры к небу. Осторожно подошел: к нему, чтобы не нарушить его тяжелых и горестных дум. Смотрю в глаза. Они безжизненны и устремлены к небу. Что он хотел там видеть, там далеко за чертой, отделяющей земное, куда стремились его мысли, не к семье ли?

Неужели он еще верит, что только смерть его разлучит с его любимой? А кому он теперь нужен, слепой? Работа в шахтах лишила его зрения.

Во второй половине августа я освобождаюсь от желтухи а в конце августа начали нас — активированных отправлять за 90 километров в направлении Братска, в один из освободившихся лагерей, среди густой тайги в семи килм. от железной дороги.

На станции нас выгрузили и походным порядком отправили дорогой, которая напоминала большой туннель. Гигантские сосны ветками склонялись над нами, протянув свои роскошные ветки, сплетаясь с потусторонними такими же громадинами, скрывая небо от проходящего путника. Прохладой, как из погреба, тянет от корней, распространяя запах прелых игл. Кое где грузди разгорнув своими белыми шляпами сухие иглы, смотрят на проходящих непрошенных гостей.

Прошли мы свой короткий и тяжелый путь. Из за громадных и густых деревьев показывается большая прогалина, которая скоро начала расширяться и мы увидели знакомый высокий забор с пустыми вышками, на которых не были видны, ненавистные нам, часовые.

Входим во двор лагеря. Отводят нам барак, имеем новую квартиру и новую грусть на душе, бывшие обитатели этих бараков оставили после себя следы. То были несчастные женщины, которых «отец народов» Сталин «милостиво» загнал в непроходимую тайгу, как можно дальше не только от жителей Советского союза, но главным образом от иностранцев.

Хожу по баракам и с болью в сердце осматриваю всякую мелочь, напоминающую об ушедших и напрягаю свои мысли, чтобы разгадать, кто они были и куда их перебросили? Бараки были довольно чистыми.

Стены во всех бараках были разукрашены художественными картинками из жизни свободной страны и прекрасными пейзажами родного края. Видно, что здесь были интеллигентные женщины и девушки.

Кое где на стенах были написаны, довольно красиво, приятные пожелания братьям лагерникам, которые поселятся после них. Кто были они, откуда они и куда угнаны — тайна.

Мы начали привыкать к новым лагерным баракам. Часовых на вышках не было. Были только сторожа, которые жили вблизи за забором. Они держали ворота запертыми и без их разрешения мы не могли выйти из лагеря. Только с их разрешения мы ходили в тайгу по грибы и только здесь я узнал, что такое тайга. Когда войдешь в гущу тайги, то и у храброго по коже поползут мурашки. Громадные сосны стоят стеной и своими сплетенными и густыми ветками закрывают не только солнце но и небо. Человек не может свободно продвигаться. Земля покрыта толстым слоем гнилых игл, которые лежат столетиями. Колючие кустарники своими крючками рвут одежду, царапают лицо и руки, а глазам не дают свободно видеть, что делается в нескольких шагах впереди.

Разных грибов под соснами такая масса, как будто кто то их насыпал. «В глубь тайги мы не посмели зайти, чтобы не затеряться и не потерять своих друзей. Наполнили свои торбы грибами и вернулись в лагерь». По рассказам, в здешней тайге пошаливали медведи. От затерявшихся в тайге заключенных находили только сапоги или валенки.

Одного железнодорожного сторожа съели медведи, сапоги не смогли съесть, оказались очень твердыми.

С юга наш лагерь омывала речушка, на берегах которой росла густая и довольно высокая смородина и кусты дикой розы-шиповника.

Мы жили на полуголодном продовольственном пайке, а потому, чтобы утолить свой голод, часто посещали кусты смородины и шиповника. В речушке была и рыба, но не было чем ее ловить. Реки в тайге обросли кустарниками и высокой травой, но вода в них кристально чистая. В речной воде всё отчетливо отражается, как в зеркале, но часто отражение бывает красивее, чем действительность.

В 10–11 километрах от нашего лагеря, за полотном жел. дороги, на бугре, как бы выступая из тайги, виднелся женский лагерь и больница, в которой находились заключенные тяжело больные. Иногда и нам приходилось обращаться туда за медицинской помощью. Так однажды, в сопровождении сторожа, мы пошли в «замок» наших несчастных сестер. Поднимаясь в гору, немного участилось наше дыхание и сердце биение, а потому мы должны были сделать маленькую передышку.

Вошли в лагерные ворота и направились к проходной, которая заметно выделялась в лагерном заборе. В проходной стоял часовой, а во дворе увидели надзирательниц, которые суетливо бегали по двору и старались удалить женщин и девушек, которые издалека были похожи скорее на медвежат, а не на девушек в своих ватных брюках и фуфайках. Во дворе, несмотря на возвышенное место, была грязь.

Вошли мы в коридор больницы. Как ни старались надзирательницы спрятать от наших глаз своих питомиц, но через очень короткое время нас окружила небольшая группа женщин в женской одежде, а не в фуфайках и ватных брюках. Между заключенными женщинами были: казачки, украинки, латышки, литовки, немки, югославки, венгерки, японки и представительницы многих др. народов.